Logo

___осс___

В долине ОСС - солнце всегда в зените.


Registration is closed

Sorry, you are not allowed to register by yourself on this site!

You must either be invited by one of our team member or request an invitation by email..

Забыли пароль?

Новый пароль будет выслан на ваш e-mail

Вход для пользователей

марта 23, 2012   Общие записи   Игорь Корнелюк

Общая запись (823)

Игорь Корнелюк о себе

марта 23, 2012   Работы автора   Игорь Корнелюк


 

(935)

моя работа — моя жизнь

марта 22, 2012   Работы автора   Олег Кваша

Олег Кваша - петербургский композитордалее...

(1112)

МИХАИЛ ЗАРЕЧНЫЙ

марта 21, 2012   Работы автора   Михаил Заречный

 

 

Михаил Заречный  регулярный гость телевизионной программы «долина ООС» , писатель, философ, физик. Продолжить...

(1071)

Аватар (ipolit)

  ipolit

ЗААПИСЬ В ПРЕДЛОЖЕНИЯ ОТ СОЗИДАТЕЛЕЙ

марта 19, 2012   предложения от созидателей   ipolit

ЗАПИСЬ В ПРЕДЛОЖЕНИЯ (858)

Аватар (Artur)

  Artur

УЧЕНЫЕ РОССИИ

марта 16, 2012   Общие записи   Artur

УЧЕНЫЕ РОССИИ

АКАДЕМИЯ (978)

  предложения от созидателей   первый отдел

Во Вселенной нашли маяк Hubble и еще несколько телескопов NASA нашли ...

  предложения от созидателей   первый отдел

Основные подходы к изучению истории Большинство человечества в той или ...

концепции продолжение

марта 15, 2012   Общие записи   Мортон

3.4. Современная естественно-научная картина мира

Кто в состоянии найти в своем сердце столь мощную силу, чтобы достойно воспеть все величие наших открытий?
Тит Лукреций Кар

Современная естественно-научная картина мира является результатом синтеза систем мира древности, античности, гео-и гелиоцентризма, механистической, электромагнитной картин мира и опирается на научные достижения современного естествознания (табл. 3.1).
В конце XIX—начале XX в. в естествознании были сделаны крупнейшие открытия, которые коренным образом изменили наши представления о картине мира. Прежде всего это открытия, связанные со строением вещества, и открытие взаимосвязи вещества и энергии.
Современное естествознание представляет окружающий материальный мир нашей Вселенной однородным, изотропным и расширяющимся. Материя в мире находится в форме вещества и поля. По структурному распределению вещества окружающий мир разделяется три большие области: микромир, макромир и мегамир. Между структурами существуют четыре фундаментальных вида взаимодействий: сильное, электромагнитное, слабое и гравитационное, которые передаются посредством соответствующих полей. Существуют кванты всех фундаментальных взаимодействий.
Если раньше последними неделимыми частицами материи, своеобразными кирпичиками, из которых состоит природа, считали атомы, то в конце прошлого века были открыты электроны, входящие в состав атомов. Позднее было установлено строение ядер атомов, состоящих из протонов (положительно заряженных частиц) и нейтронов.
Согласно первой модели атома, построенной английским ученым Эрнестом Резерфордом, атом уподоблялся миниатюр-
60

Таблица 3.1
Основные этапы становления современной естественно-научной картины мира

Этап истории Научная картина мира
4000 лет до н. э. 3000 лет до н. э Научные догадки египетских жрецов, составление солнечного календаря
Предсказание солнечных и лунных затмений китайскими мыслителями
2000 лет до н. э. Разработка семидневной недели и лунного календаря в Вавилоне
VIII в до н. э. Первые представления о единой естественно-научной картине мира в античный период. Возникновения представлений о материальной первооснове всех вещей
VII в. до н. э. Создание математической программы Пифагора-Платона
VI в. до н. э. Атомистическая физическая программа Демокрита-Эпикура
V в. до н. э. Континуа листическая физическая программа Анаксагора-Аристотеля
II в. н. э. Изложение геоцентрической системы мира К. Птолемеем в сочинении «Альмагест»
1543 г. Гелиоцентрическая система строения мира польского мыслителя Н. Коперника
XVII в. Становление механистической картины мира на основе законов механики И. Кеплера и И. Ньютона
XIX в. Возникновение электромагнитной картины мира на основе трудов М. Фарадея и Д. Максвелла
XX в. Становление современной естественно-научной картины мира

61

 

ной Солнечной системе, в которой вокруг ядра обращаются электроны. Энергия излучается и поглощается атомом в виде квантов или порции энергии только при переходе электрона с одной орбиты на другую.
В 30-е годы XX в. было сделано другое важнейшее открытие, которое показало, что элементарные частицы вещества, например электроны, обладают не только корпускулярными, но и волновыми свойствами. Это явление получило название дуализма волны и частицы — представление, которое никак не укладывалось в рамки обычного здравого смысла. До этого физики придерживались убеждения, что вещество, состоящее из разнообразных материальных частиц, может обладать лишь корпускулярными свойствами, а энергия поля — волновыми свойствами. Соединение в одном объекте корпускулярных и волновых свойств совершенно исключалось. В 1925—1927 гг. для объяснения процессов, происходящих в мире мельчайших частиц материи — микромире, была создана новая волновая, или квантовая, механика. Впоследствии возникли и разнообразные другие квантовые теории: квантовая электродинамика, теория элементарных частиц и другие, которые исследуют закономерности движения микромира.
Таким образом, в современной естественно-научной картине мира как вещество, так и поле состоят из элементарных частиц, а частицы взаимодействуют друг с другом, взаимопревращаются. На уровне элементарных частиц происходит взаимопревращение поля и вещества. Так, фотоны могут превратиться в электронно-позитронные пары, а эти пары в процессе взаимодействия уничтожаются (аннигилируются) с образованием фотонов. Более того, вакуум тоже состоит из частиц (виртуальных частиц), которые взаимодействуют как друг с другом, так и с обычными частицами. Таким образом, исчезают фактически границы между веществом и полем и даже между вакуумом, с одной стороны, и веществом и полем — с другой. На фундаментальном уровне все грани в природе действительно оказываются условными.
62

Другая фундаментальная теория современной физики — теория относительности, в корне изменившая научное представление о пространстве и времени. В специальной теории относительности получил дальнейшее применение установленный еще Галилеем принцип относительности в механическом движении. Важный методологический урок, который был получен из специальной теории относительности, состоит в том, что все движения, происходящие в природе, имеют относительный характер, в природе не существует никакой абсолютной системы отсчета и, следовательно, абсолютного движения, которые допускала ньютоновская механика. Здесь пространство и время носят относительный характер.
Еще более радикальные изменения в учении о пространстве и времени произошли в связи с созданием общей теории относительности, которую нередко называют новой теорией тяготения, принципиально отличной от классической ньютоновской теории. Эта теория впервые ясно и четко установила связь между свойствами движущихся материальных тел и их пространственно-временной метрикой. Теоретические выводы из нее были экспериментально подтверждены во время наблюдения солнечного затмения. Согласно предсказаниям теории, луч света, идущий от далекой звезды и проходящий вблизи Солнца, должен отклониться от своего прямолинейного пути и искривиться, что и было подтверждено наблюдениями. Общая теория относительности показала глубокую связь между движением материальных тел, а именно тяготеющих масс и структурой физического пространства-времени.
В современной естественно-научной картине мира наблюдается теснейшая связь между всеми естественными науками, здесь время и пространство выступают как единый пространственно-временной континуум, масса и энергия взаимосвязаны, волновое и корпускулярное движения, в известном смысле, объединяются, характеризуя один и тот же объект, наконец, вещество и поле взаимопревращаются. Поэтому в настоящее время предпринимаются настойчивые попытки создать единую теорию всех взаимодействий. Включение гравитации в
63

существующие теоретические схемы вынуждает привлекать такие сложные теоретические конструкции, как многомерные пространства, суперсимметрии и суперструны и т. п. Важно, что, как и для других полей, в основе описания гравитационного взаимодействия должны лежать квантовые закономерности. Классическое гравитационное поле и связанное с ним классическое пространство-время являются приближениями, справедливыми в определенных условиях.
Как механистическая, так и электромагнитная картины мира были построены на динамических, однозначных закономерностях. В современной картине мира вероятностные закономерности оказываются фундаментальными, не сводимыми к динамическим. Случайность стала принципиально важным атрибутом. Она выступает здесь в диалектической взаимосвязи с необходимостью, что и предопределяет фундаментальность вероятностных закономерностей.
Научно-техническая революция, развернувшаяся в последние десятилетия, внесла много нового в наши представления о естественно-научной картине мира. Возникновение системного подхода позволило взглянуть на окружающий мир как единое, целостное образование, состоящее из огромного множества взаимодействующих друг с другом систем. С другой стороны, появление такого междисциплинарного направления исследований, как синергетика, или учение о самоорганизации, дало возможность, не только раскрыть внутренние механизмы всех эволюционных процессов, которые происходят в природе, но и представить весь мир как мир самоорганизующихся процессов. Заслуга синергетики состоит прежде всего в том, что она впервые показала, что процессы самоорганизации могут происходить в простейших системах неорганической природы, если для этого имеются определенные условия (открытость системы и ее неравновесность, достаточное удаление от точки равновесия и некоторые другие). Чем сложнее система, тем более высокий уровень имеют в них процессы самоорганизации. Главное достижение синергетики и возникшей на ее основе новой концепции самоорганизации состоит в том, что они помогают взглянуть
64

на природу как на мир, находящийся в процессе непрестанной эволюции и развития.
В наибольшей мере новые мировоззренческие подходы к исследованию естественно-научной картины мира и его познания коснулись наук, изучающих живую природу. Переход от клеточного уровня исследования к молекулярному ознаменовался крупнейшими открытиями в биологии, связанные с расшифровкой генетического кода, пересмотром прежних взглядов на эволюцию живых организмов, уточнением старых и появлением новых гипотез о происхождении жизни и многого другого. Такой переход стал возможен в результате взаимодействия различных естественных наук, широкого использования в биологии точных методов физики, химии, информации и вычислительной техники.
Революционные преобразования в естествознании означают коренные, качественные изменения в концептуальном содержании его теорий, учений и научных дисциплин при сохранении преемственности в развитии науки и прежде всего ранее накопленного и проверенного эмпирического материала. Среди них в каждый определенный период выдвигается наиболее общая или фундаментальная теория, которая служит парадигмой, или образцом, для объяснения фактов известных и предсказания фактов неизвестных. Такой парадигмой в свое время служила теория движения земных и небесных тел, построенная Ньютоном, поскольку на нее опирались все ученые, изучавшие конкретные механические процессы. Точно так же все исследователи, изучавшие электрические, магнитные, оптические и радиоволновые процессы, основывались на парадигме электромагнитной теории, которую построил Д. К. Максвелл. Понятие парадигмы для анализа научных революций подчеркивает важную их особенность — смену прежней парадигмы новой, переход к более общей и глубокой теории исследуемых процессов.
Все прежние картины мира создавались как бы извне — исследователь изучал окружающий мир отстраненно, вне связи с собой, в полной уверенности, что можно исследовать явления, не нарушая их течения. Такова была веками закреплявшаяся
65

естественно-научная традиция. Теперь научная картина мира создается уже не извне, а изнутри, сам исследователь становится неотъемлемой частью создаваемой им картины. Очень многое нам еще неясно и скрыто от нашего взора. Тем не менее сейчас перед нами развертывается грандиозная гипотетическая картина процесса самоорганизации материи от Большого взрыва до современного этапа, когда материя познает себя, когда ей присущ разум, способный обеспечить ее целенаправленное развитие.
Наиболее характерной чертой современной естественно-научной картины мира является ее эволюционность. Эволюция происходит во всех областях материального мира в неживой природе, живой природе и социальном обществе.
ВЫВОДЫ

Стремление к единству многообразного окружающего мира получило одно из своих воплощений в астрономических догадках мыслителей Древнего Востока, античной Греции и Рима. Принципиальную основу новому этапу в развитии представлений об устройстве Вселенной положила гелиоцентрическая система Н. Коперника.
Галилей своими астрономическими открытиями дал новые аргументы в пользу идеи физической однородности Вселенной и тем самым способствовал окончательному преодолению аристотелевского принципа субстанциональной противоположности Земли и неба. Всеобщий синтез физического знания затем был произведен И. Ньютоном, заложившим фундамент величественного здания классической физики и содержавшим программу будущего развития науки. Так началось построение механистической картины мира, охватывающей все виды материи от корпускул света и атомов вещества до планет и Солнца включительно.

3. Во второй половине XIX в. на основе исследований
М. Фарадея и Д. Максвелла возникла электромагнитная картина
мира. Если в XVIII в. стремились свести все к механике, то теперь
все стремятся свести к электромагнетизму. Вне сферы элект
ромагнетизма остается только тяготение. В электромагнитной
66

картине, как и в механистической, господствовали однозначные причинно-следственные связи.

В современной естественно-научной картине мира наблюдается теснейшая связь между всеми естественными науками, здесь время и пространство выступают как единый простран ственно-временной континуум, масса и энергия взаимосвязаны, волновое и корпускулярное движения в известном смысле объединяются, характеризуя один и тот же объект, наконец, вещество и поле взаимопревращаются.
Можно выделить четыре следующих этапа становления картины мира: сущностную преднаучную, механистическую, электромагнитную и эволюционную. В современной естественно-научной картине мира имеет место саморазвитие, она эволюционна и необратима. В ней естественно-научное знание неразрывно связано с гуманитарным. (1526)

Концепции современного естествознания

марта 15, 2012   предложения от созидателей   Мортон

Гусейханов М., Раджабов О. Концепции современного естествознания

. ВАЖНЕЙШИЕ ЭТАПЫ РАЗВИТИЯ ЕСТЕСТВОЗНАНИЯ

Где теперь эти люди мудрейшие
нашей земли?
Тайной нити в основе творенья
они не нашли.
Как они суесловили много о
сущности Бога, —
Весь свой век бородами трясли и
бесследно ушли.
Омар Хайям
3.1. Система мира античных философов

За несколько тысячелетий до нашей эры в речных цивилизациях Востока появились и запечатлелись в памятниках древнейшей письменности некоторые представления о природе. С этого времени последовательно развивалась общая идея о Вселенной, в которой все явления связаны единой цепью причин и следствий. История науки в странах Древнего Востока — в Египте, Вавилоне, Китае, Индии и в других древнейших речных цивилизациях — позволяет ответить на коренной вопрос, относящийся к генезису науки: вопрос об отличии научных представлений в их самой первоначальной форме от мифологических и религиозных верований, с одной стороны, и от непосредственных эмпирических наблюдений — с другой. От первых они отличаются объяснением явлений природы ее собственными законами, от вторых — систематизацией элементарных причинных констатаций, наличием сравнительно-абстрактных понятий, тенденцией к некой единой картине, включающей все частные причинные связи. Пока речь идет о Древнем Востоке, приходится говорить лишь о тенденции: единая естественно-научная картина мира
41

была создана только в античный период. Египет, Вавилон, Древний Китай и Индия знали конкретные причинные связи явлений, пользовались некоторыми обобщенными понятиями (не только качественными, но и количественными), подошли к сравнительно разработанной картине, объясняющей смену дня и ночи, смену времен года, некоторые метеорологические явления. В странах Древнего Востока были высказаны идеи естественного причинного порядка во Вселенной.
Несмотря на высокий уровень астрономических сведений народов Древнего Востока, их взгляды на строение мира ограничивались непосредственными зрительными ощущениями. Поэтому в Вавилоне сложились взгляды, согласно которым Земля имеет вид выпуклого острова, окруженного океаном. Внутри Земли будто бы находится «царство мертвых». Небо — это твердый купол, опирающийся на земную поверхность и отделяющий «нижние воды» (океан, омывающий земной остров) от «верхних» (дождевых) вод. На этом куполе закреплены небесные светила, над небом будто бы живут боги. Солнце восходит утром, выходя из восточных ворот, и заходит через западные ворота, а ночью оно движется под Землей. Эти наивные представления о строении мира были заимствованы древними евреями и нашли свое отражение в Библии, а затем и в других религиозных книгах. Тем не менее вавилонские астрономы производили систематические наблюдения над небесными светилами, могли вычислять сроки наступления новолуний, составлять лунные календари, предложили семидневную неделю. Вселенная древних египтян имеет вид большой долины, вытянутой с севера на юг, в центре ее находится Египет. Небо уподоблялось большой железной крыше, которая поддерживается на столбах, на ней в виде светильников подвешены звезды. Вместе с тем египетские жрецы за 4000 лет до н. э. знали довольно хорошо продолжительность солнечного года, который у них состоял из 360 суток, разделенных на 12 месяцев. А 2000 лет до н. э. они уточнили календарный год до 365 суток. Их солнечный календарь послужил основой для построения юлианского календаря.
42

В Древнем Китае существовало представление, согласно которому Земля имеет форму плоского прямоугольника, над которым на столбах поддерживается круглое выпуклое небо. Разъяренный дракон будто бы согнул центральный столб, вследствие чего Земля наклонилась к востоку. Поэтому все реки в Китае текут на восток. Небо же наклонилось на запад, поэтому все небесные светила движутся с востока на запад. Однако, из китайских летописей мы узнаем, что видимое движение Солнца и Луны и периодическая повторяемость затмений уже известны там за 3000 лет до н. э.
В науке Древнего Востока обобщающая мысль поднималась к представлению о причинной закономерности во Вселенной в целом. Но это не означает, что были попытки построения единой системы природы. Такие попытки выходили за пределы возможного в речных цивилизациях, для них не хватало ни конкретных исходных сведений, ни абстрактных понятий. В Индии мысль о Вселенной, в которой нет ничего, кроме материи, противостояла религии уже за тысячу лет до н. э. Подобные направления мысли Древнего Востока не приводили к построению единой картины мира, в которой последовательная цепь причин и следствий объясняла бы всю совокупность известных людям явлений природы. Такие картины были созданы в Древней Греции.
Когда греки — носители уже не речной, а средиземноморской цивилизации — познакомились с естественно-научными представлениями Египта и культурных стран Азии и дополнили их астрономическими, географическими и биологическими сведениями, выросшими из обобщения собственного земледельческого, ремесленного, строительного и навигационного опыта, тогда в ионийских колониях появились первые единые концепции мира как целого, противостоявшие религиозно-мифологической картине строения, происхождения и развития небесных тел и Вселенной. В греческих колониях на западных берегах Малой Азии (Иония), на юге Италии и в Сицилии в VI в. до н. э. началось бурное развитие науки, в частности философии, как учения о природе. Именно здесь на смену простому созерцанию явлений природы и их наивному толкованию приходят попытки научно объяснить
43
эти явления, разгадать их истинные причины. Древнегреческие философы («любители мудрости») за семь веков до нашей эры Землю уподобляли плоскому диску, края которого омываются водами океана. Над диском — твердая небесная полусфера, под диском — подземный мир (Аид — царство мертвых). В VI в. до н. э. по их представлениям Вселенная и Земля произошли от некоторого первичного элемента, т. е. укрепилась идея о материальной первооснове всех вещей: Фалес Милетский считал, что это вода, Анаксимен — воздух, Анаксимандр — (неопределенное начало), Гераклит Эфесский — огонь.
Одним из выдающихся древнегреческих мыслителей был Гераклит Эфесский (ок. 530-470 гг. до н. э.). Это ему принадлежат слова: «Мир, единый из всего, не создан никем из богов и никем из людей, а был, есть и будет вечно живым огнем, закономерно воспламеняющимся и закономерно угасающим...». Гераклит выдвинул замечательный принцип вечной изменчивости материи, идею о вечном обмене веществ между небом и Землей. Тогда же Пифагор Самосский (ок. 570-500 гг. до н. э.) высказал мысль о том, что Вселенная имеет вид концентрических, вложенных друг в друга прозрачных хрустальных сфер, к которым будто бы прикреплены планеты. В центре мира в этой модели помещалась Земля, вокруг нее вращались сферы Луны, Меркурия, Венеры, Солнца, Марса, Юпитера и Сатурна. Дальше всех находилась сфера неподвижных звезд.
Первую теорию строения мира, объясняющую прямое и попятное движение планет, создал греческий философ Евдокс Книдский (ок. 408—355 гг. до н. э.). Он предположил, что у каждой планеты имеется не одна, а несколько сфер, скрепленных друг с другом. Одна из этих сфер совершает один оборот в сутки вокруг оси небесной сферы по направлению с востока на запад. Время обращения другой (в обратную сторону) предполагалось равным периоду обращения планеты. Тем самым объяснялось видимое движение планеты вдоль эклиптики. При этом предполагалось, что ось второй сферы наклонена к оси первой под определенным углом. Комбинация с этими сферами позволяла объяснить попятное движение планеты и ее наклонное движение
44

по отношению к эклиптике. Все особенности движения Солнца и Луны объяснялись с помощью трех сфер. Звезды Евдокс разместил на одной сфере, вмещающей в себя все остальные. Таким образом, все видимое движение небесных светил Евдокс свел к вращению 27 сфер.
В дальнейшем развитии мировоззрения большую роль сыграла математическая программа Пифагора-Платона. Платон (427-347 гг. до н. э.) полагал, что основой мира являются огонь, воздух, вода, земля. Пифагор и его последователи высказали мысль о шарообразности Земли: Земля — сфера, подобная самой себе во всех направлениях: она не имеет ни верха, ни низа. Пифагор также обратил внимание на то, что Солнце совершает полный оборот в течение года по эклиптике в направлении, противоположном суточному вращению звездного неба, которое представлялось сферой, окружающей Землю. Пифагореец Филолай (V в. до н. э.) предложил пироцентрическую систему мира, в которой Земля, Солнце, Луна, 5 планет, противоземля и сфера неподвижных звезд обращаются вокруг центрального огня. Пироцентрическая система Филолая уступила геоцентрической системе Платона (она связывается с именем Птолемея и продержалась до XVI в.). Платон высказал предположение, что Земля находится в центре мира, что вокруг нее обращаются Луна, Солнце, далее — утренняя звезда Венера, звезда Гермеса (Меркурий), звезды Ареса, Зевса и Кронуса (Марс, Юпитер и Сатурн). У Платона впервые встречаются названия планет по имени богов, полностью совпадающие с вавилонскими. Представления о равномерном, круговом, совершенно правильном движении небесных тел высказал также Платон. Он впервые сформулировал задачу: найти, с помощью каких равномерных и правильных круговых движений можно «спасти явления, представляемые планетами». Другими словами, Платон ставил задачу построить геометрическую модель мира, в центре которой должна была находиться Земля.
Усовершенствованием системы мира Евдокса занялся ученик Платона Аристотель (384-322 гг. до н. э.). Так как взгляды этого выдающегося философа-энциклопедиста безраздельно
45

господствовали в физике и астрономии в течение почти двух тысяч лет, остановимся на них подробнее. Учение Аристотеля, которое отрицало пустоту (вакуум) в природе, считало, что материальная субстанция беспредельно делима, и разграничивало «земное» и «небесное». Земля, по его представлениям, есть мир тленный, где происходит постоянный круговорот — рождение и смерть, произрастание и увядание; небо, наоборот, усеяно светилами, состоящими из одного эфира — нетленного элемента; все светила являются поэтому вечными и совершенными. Аристотель, вслед за философом Эмпедоклом (ок. 490-430 гг. до н. э.), предположил существование четырех «стихий»: земли, воды, воздуха и огня, из смешения которых будто бы произошли все тела, встречающиеся на Земле. По Аристотелю, стихии вода и земля естественным образом стремятся двигаться к центру мира («вниз»), тогда как огонь и воздух движутся «вверх» к периферии и тем быстрее, чем ближе они к своему «естественному» месту. Поэтому в центре мира находится Земля, над ней расположены вода, воздух и огонь. Таким образом, Аристотель различает естественные и насильственные движения тел.
Для земных тел естественными являются движения по прямой к центру Космоса (т. е. вниз) или от центра Космоса (вверх): тяжелые тела по самой своей природе стремятся вниз, а легкие — вверх. Всякие иные движения земных тел являются насильственными. Представления Аристотеля о естественных и насильственных движениях тел господствовали в науке в течение многих столетий — вплоть до XVI-XVII вв., когда возникла механика Галилея-Ньютона. По Аристотелю, Вселенная ограничена в пространстве, хотя ее движение вечно, не имеет ни конца, ни начала. Это возможно как раз потому, что кроме упомянутых четырех элементов существует и пятая, неуничтожимая форма материи, которую Аристотель назвал эфиром. Из эфира будто бы состоят все небесные тела, для которых вечное круговое движение — это естественное состояние. «Зона эфира» начинается около Луны и простирается вверх, тогда как ниже Луны находится мир четырех элементов.
46

При построении своей системы мира Аристотель использовал представления Евдокса о концентрических сферах, на которых расположены планеты и которые обращаются вокруг Земли. По Аристотелю, Космос ограничен, имеет форму сферы, в центре которой находится земной шар, за пределами сферы нет ничего — ни пространства, ни времени. В пределах же сферы нет пустоты — все заполняет «первичная материя». Все небесные движения совершенны, т. е. совершаются равномерно по кругам согласно принципу пифагорейцев. Аристотель представлял себе планеты прикрепленными к определенным прозрачным сферам, которые вращаются вокруг неподвижной Земли. У него имеются убедительные доказательства шарообразности Земли. Одним из них было изменение вида звездного неба при передвижении наблюдателя по земной поверхности: в южных странах появляются новые созвездия, невидимые на севере, чем дальше к северу, тем больше видно незаходящих звезд. Второе доказательство Аристотеля основано на наблюдениях лунных затмений: тень Земли на диске Луны всегда ограничена дугой круга. Из того, что все тела при падении стремятся к центру Земли, по мнению Аристотеля, следует, что Земля должна иметь шаровидную форму. В своих трудах Аристотель изложил принципы классификации животных, провел сравнение различных животных по их строению, заложил основы античной эмбриологии.
Большое влияние на становление реалистической картины мира оказала также атомистическая физическая программа Демокрита-Эпикура. Основателями атомистики в Древней Греции считаются Левкипп и его знаменитый ученик Демокрит (ок. 460-370 гг. до н. э.). По мнению этих философов, возникновение живого — естественный процесс, результат природных сил, а не «акта творения» внешних сил. Согласно Левкиппу и Демокриту, в мире есть лишь два «начала» — пустота (небытие) и атомы (бытие). Атомистическая физическая программа древних греков поистине удивительна: мы, люди XXI века, находим в ней предвидение многих сторон современной научной картины мира. Однако она на долгие столетия тогда была вытеснена континуа-листической программой Аристотеля.
47

Современникам Аристотеля уже было известно, что планета Марс в противостоянии, а также Венера в период попятного движения значительно ярче, чем в другое время. По теории сфер они должны были бы оставаться всегда на одинаковом расстоянии от Земли. Именно поэтому тогда возникали и другие представления о строении мира. Так, Гераклид Понтийский (388-315 гг. до н. э.) предполагал, что Земля движется «по вращательной, около своей оси, наподобие колеса, с запада на восток вокруг собственного центра». Он высказал также мысль, что орбиты Венеры и Меркурия являются окружностями, в центре которых находится Солнце. Вместе с Солнцем эти планеты будто бы и обращаются вокруг Земли.
Еще более смелых взглядов придерживался Аристарх Са-мосский (ок. 310-330 гг. до н. э.). Выдающийся древнегреческий ученый Архимед (ок. 287-212 гг. до н. э.) в своих трудах пишет, что Аристарх полагал, что неподвижные звезды и Солнце не меняют своих мест в пространстве, что Земля движется по окружности около Солнца, находящегося в ее центре, и что центр шара неподвижных звезд совпадает с центром Солнца. Он допускал также и суточное вращение Земли. Однако слишком мало данных было в распоряжении ученых того времени, чтобы обосновать эту теорию, которая на много столетий опережала их физические взгляды.
Значительный вклад в развитие представлений о Вселенной внес древнегреческий астроном Гиппарх (II в. до н. э.). Он уточнил каталог китайских астрономов Чань Чун и Ши Шень (355 г. до н. э.) и греческих астрономов Аристилла и Тимохариса (280 г. до н. э.), и его каталог содержал сведения о 850 звездах и 48 созвездиях. Гиппарх обнаружил, что видимое движение Солнца и Луны на небе является неравномерным. Поэтому он считал, что эти светила движутся равномерно по круговым орбитам, однако центр круга смещен по отношению к центру Земли. Такие орбиты были названы эксцентрами. Гиппарх составил таблицы, по которым можно было определить положение Солнца и Луны на небе на любой день года. Благодаря работам Гиппарха астрономы отказались от мнимых прозрачных сфер, предложенных Евдоксом,
48

и перешли к более сложным построениям с помощью эпициклов и деферентов.
Воззрения античных философов содержали ряд важнейших элементов эволюционизма: во-первых, мысль о естественном возникновении живых существ, их изменении в результате борьбы противоположностей и выживании удачных вариантов; во-вторых, идею ступенчатого усложнения организации живой природы; в-третьих, представление о целостности организма (принцип корреляции) и об эмбриогенезе как процессе новообразования.
3.2. Геоцентрическая и гелиоцентрическая системы строения мира

Коперник пусть Разглядывает звезды. Любовь — моя звезда, Мой свет и воздух...
Р. Гамзатов

Классическую форму теории эпициклических движений придал александрийский астроном Клавдий Птолемей (II в. н. э.) в своем знаменитом сочинении «Альмагест» (арабское название, у древних греков называлось «Мегале Синтаксис», т. е. «Великое построение»). В этой книге Птолемей сделал то, что не удавалось ни одному из его предшественников. Он разработал метод, пользуясь которым можно было рассчитать положение той или другой планеты на любой заданный момент времени. Это сочинение дает стройную теорию планетных движений, но исходит из неверного принципа неподвижности Земли в центре мира. Это была логически стройная кинематическая схема Вселенной, которая, несмотря на ложность своих теоретических основоположений давала удовлетворительное описание основных особенностей видимого движения небесных тел. В историю науки она вошла как геоцентрическая система мира.
49

В Средневековье надолго затормозилось развитие науки. Системы мира Аристотеля и Птолемея были признаны согласными с религиозной идеологией. Основа христианской религии — тезис искупления (пришествие на Землю бога для спасения людей) гармонировал с представлением об исключительном положении Земли как центра мира. Некоторый подъем астрономической науки в Средние века нужно отметить у арабов, народов Средней Азии и Кавказа. Труды Птолемея вместе с другими древними астрономическими источниками послужили отправной точкой для ряда усовершенствований геоцентрической системы мира, разработанной средневековыми учеными и философами, в особенности Ибн Хайсамом (известным в Европе под именем Альхазена) и Ибн Шатиром, принадлежавшим к астрономической школе Насир эд Дина Туси (XII в.).
Аль-Батани (по прозванию Альбатегниус — 850-929 гг. н. э.) заново и точнее определил и проверил многие из результатов Гиппарха и Птолемея. Великому хорезмскому ученому Абу-Райхану Бируни (972-1048 гг. н. э.) принадлежит определение размеров Земли по углу понижения горизонта с вершины горы. Он же выразил мнение о возможности движения Земли вокруг Солнца. Соорудив обсерваторию с весьма точными для того времени измерительными инструментами, талантливый самаркандский астроном Улугбек (Мухаммед Тарагай — внук известного завоевателя Тамерлана) составил новый каталог звезд — первый самостоятельный после Гиппарха и более точный: положения звезд даны в нем не только в градусах, но и в минутах дуги.
В Средние века в научно-философской среде мусульманского Востока и христианского Запада предметом особого обсуждения стал вопрос о физической реальности птолемеевс-ких эпициклов и деферентов. По мнению Абу Райхана Бируни, эпициклы и деференты имеют вполне реальное физическое существование. В то же время другой крупный представитель научно-философской мысли Средневековья Ибн Рушд (Аверо-эс), хотя и допускал, что эпициклы и деференты сами по себе нужны для расчета и предсказания положения планет, вместе с
50

тем оспаривал мнение, согласно которому эпициклы и деференты существуют внутри реального космоса в актуально-физическом смысле.
Значительным шагом вперед было геологическое учение Ибн Сины (Авиценны). Впервые в истории науки он открыл закон последовательности залегания осадочных пород (500 лет спустя его вновь открыл датский естествоиспытатель Николаус Стено). Это открытие послужило отправным пунктом для формулировки Авиценной более общей научной концепции — учения об эволюции земной коры. К идее эволюции независимо от Ибн-Сины пришел также его современник Абу Райхан Бируни. Это учение имело огромное мировоззренческое значение вследствие того, что идея постоянного изменения земной поверхности резко противоречила религиозному постулату о единовременном и совокупном творении всего космоса и его пребывании в дальнейшем в вековечном, абсолютно неизменном состоянии. Между Ибн Синой и Бируни дискутировалась также проблема существования изолированных миров. Согласно Бируни, вполне допустимо, что "другой мир обладает теми же природными свойствами, что и наш мир, но только эти свойства созданы таким образом, что направления движения в нем отличаются от направлений движения в нашем мире и что каждый из этих миров отделен от другого некой преградой. Судя по аргументации, приведенной Ибн Синой против такой постановки вопроса о множественности миров, его прежде всего волновала проблема существования пустоты и связанный с ней вопрос о физической природе преграды, отделяющей эти миры друг от друга. Бируни же допускал возможность существования других миров иной природы, отделенных некой преградой от нашего мира. Эти вопросы, интересовавшие мыслителей Средневековья, исторически соотносимы с некоторыми современными космологическими моделями пространственной локализации системы «мир—антимир», многомерными пространствами.
У различных ученых начинают намечаться попытки нового подхода к объяснению небесных явлений, пока, наконец, польский мыслитель Николай Коперник не сделал великого шага к
51

созданию нового мировоззрения, давшего толчок мощному развитию астрономии как науки. Основой возникновения всех этих новых идей является грандиозный хозяйственный переворот. Великое свое творение Коперник изложил в книге «Об обращениях небесных сфер», появление которой относится к 1543 г., т. е. к году смерти Коперника, и составляет результат многолетних его работ. Геоцентрическая система Птолемея с течением времени усложнялась, ибо повышенные требования к точности астрономических вычислений делали необходимым увеличение количества дополнительных окружностей (эпициклов, деферентов), чтобы согласовать систему с Землей в центре и вращающимися вокруг нее по окружностям планетами с наблюдаемыми движениями этих планет. Ко времени Коперника число деферентов и эпициклов возросло до 56 и имело тенденцию расти дальше. Уже в античности многие мыслители не были удовлетворены такой сложной «неестественной» конструкцией. Один из них (Прокл) считал, что эпициклы — всего лишь умственные построения, созданные для «спасения явлений», и что пути планет на самом деле являются сложными и неравномерными, другие (Симпли-ций) вообще полагали, что сложные пути планет — всего лишь видимость, что за ней находится некая непознанная глубинная сущность.
Вместе с тем громоздкость птолемеевской системы не позволяла давать точных данных о движении Солнца и Луны, а это в свою очередь тормозило реформу юлианского календаря. Вселенная Птолемея значительно упростилась бы, если принять, что в центре ее находится не Земля, а Солнце. Чтобы произвести такой революционный шаг, понадобился гениальный ум Николая Коперника, создавшего гелиоцентрическую систему мира. В ее основе лежали следующие утверждения:

В центре мира находится Солнце.
Земля и другие планеты движутся вокруг Солнца в одном направлении и вращаются вокруг одного из своих диаметров.
Это движение происходит по круговым орбитам.
Оно является равномерным, т. е. скорости движения планет по круговым орбитам постоянны.

52

Полемизируя с аргументами Аристотеля и Птолемея, Коперник отмечает, что «вращается не только Земля вместе с соединенной с ней водной стихией, но и немалая часть воздуха и все, что состоит в каком-либо родстве с Землей». Не следует удивляться и тому, что смещение звезд при движении Земли не замечено. Ведь «размеры мира столь велики, что хотя расстояние от Земли до Солнца имеет достаточно большие размеры по сравнению с размерами сферы любой планеты, оно тем не менее неощутимо мало по сравнению со сферой неподвижных звезд». Поэтому «легче принять это допущение, чем ломать голову над бесконечным множеством сфер, как это вынуждены делать те, кто удерживает Землю в центре мира».
Впервые Коперник дал правильный план строения Солнечной системы, установив ее относительные масштабы. Приняв за единицу измерений расстояние от Земли до Солнца, он нашел, что расстояния от Солнца до Меркурия, Венеры, Марса, Юпитера и Сатурна равны соответственно 0,376, 0,723, 1,52, 5,217 и 9,184. За исключением последней, эти цифры почти не отличаются от современных. Учение Коперника произвело настоящую революцию не только в астрономии, но и во всем человеческом мировоззрении. Коперник стер грань между «земным» и «небесным».
Последующие шаги в создании новой картины мира были сделаны Г. Галилеем и К. Кеплером, оба они были убежденными сторонниками учения Н. Коперника. Галилей впервые использовал подзорную трубу собственной конструкции для астрономических наблюдений, открыв горы на Луне, т. е. открыв, что Луна имеет не идеальную форму шара, присущую якобы лишь телам «небесной природы», а имеет вполне «земную» природу. Таким образом, была поколеблена идея, идущая еще от Аристотеля, о принципиальном различии между «совершенными» небесными телами и несовершенными земными. Другие его астрономические открытия: открытие четырех спутников Юпитера (1610 г.), обнаружение фаз Венеры, наличие пятен на Солнце — имели огромное мировоззренческое значение, подтверждающее материальное единство мира. Наглядно было показано, что Земля
53

не является единственным центром, вокруг которого должны обращаться все тела. Это было важным доказательством в пользу системы мира Н. Коперника.
При ее разработке Коперник исходил из предположения, что Земля и планеты обращаются вокруг Солнца по круговым орбитам. Поэтому, чтобы объяснить сложное движение планет по эклиптике, ему пришлось ввести в свою систему 48 эпициклов. И лишь благодаря усилиям И. Кеплера система мира Коперника приобрела простой и стройный вид. Кеплер совершил следующий шаг — открыл эллиптическую форму орбит и законы, по которым планеты движутся вокруг Солнца. Первые два кепле-ровских закона были опубликованы в 1609 г., третий — в 1619 г. Наиболее важным для понимания общего устройства Солнечной системы был первый закон, утверждавший, что планеты обращаются вокруг Солнца по эллиптическим орбитам, а Солнце находится в фокусе одного из этих эллипсов. В свое время греки предполагали, что все небесные тела должны двигаться по кругу, потому что круг — самая совершенная из всех кривых. Хотя греки знали много вещей об эллипсах и тщательно изучили их математические свойства, им никогда не приходило в голову, что, возможно, небесные тела движутся как-то иначе, нежели по кругам или сложным сочетаниям кругов. Кеплер первым отважился высказать такую идею. Однако три его закона имеют решающее значение в истории науки прежде всего потому, что они способствовали доказательству закона тяготения Ньютона.
Другим выдающимся последователем Н. Коперника, старшим современником Галилея и Кеплера был Джордано Бруно. Он выдвинул идею множественности миров, которую можно трактовать как принцип эквивалентности разных мест во Вселенной, имеющей фундаментальное методологическое значение и в современной космологии. Основная идея натурфилософии Д. Бруно — бесконечность и однородность Вселенной и неисчислимость миров — звезд, тождественных по своей природе с Солнцем. У Бруно не только Земля, но и Солнце перестает быть центром Вселенной, последняя вообще не имеет центра. Он также допустил возможность существования внеземных цивилизаций.
54
3.3. Механистическая и электромагнитная картины мира

Новое надобно созидать в поте лица, а старое само продолжает существовать и твердо держится на костылях привычки.
А. И. Герцен

Галилей и Кеплер, отталкиваясь от динамических и кинематических законов Аристотеля, переосмысливали его механику и в итоге перехода от геоцентризма к гелиоцентризму пришли к своим кинематическим законам. Эти законы предопределили принципиально единую для земных и небесных тел механику Ньютона со всеми сформированными им классическими законами механики, включая универсальный закон всемирного тяготения. Галилей, рассматривая движение свободного падения тел, первым ввел понятие инерции и сформулировал принцип относительности для механических движений, известный как принцип относительности Галилея. Решающий вклад в становление механики внес И. Ньютон.
Стройную логическую систему научной картине мира придали законы механики, разработанные Исааком Ньютоном и изложенные в его гениальной работе «Математические начала натуральной философии» в 1687 году. Ньютон внес в научную картину мира не только новое содержание, но и принципиально новый стиль однозначного объяснения природы. Ньютон создал основы теории гравитационного поля, он вывел закон тяготения, определяющий силу тяготения, которая действует на данную массу в любой точке пространства, если заданы масса и положение тела, служащего источником сил тяготения, т. е. притягивающего к себе другие тела.
Динамические законы Ньютона не только следуют из соответствующих кинематических законов Галилея и Кеплера, но и сами могут быть положены в основу всех трех кинематических законов Кеплера и обоих кинематических законов Галилея, а также всевозможных теоретически ожидаемых отклонений от
55

них из-за сложного строения и взаимных гравитационных возмущений взаимодействующих тел.
Единую механику для всех земных и небесных тел, с общими для них законами инерции, динамики, действия и противодействия, а также взаимного тяготения, впервые создал И. Ньютон.
Согласно законам механики И. Ньютона гравитационные силы связывают все без исключения тела природы, они являются не специфическим, а общим взаимодействием. Законы тяготения определяют отношение материи к пространству и всех материальных тел друг к другу. Тяготение создает в этом смысле реальное единство Вселенной. Объяснение характера движения небесных тел и даже предсказание новых планет Солнечной системы было триумфом ньютоновской теории тяготения.
Поэтому долгое время в науке доминировала механистическая картина мира. Здесь можно выделить четыре следующих принципиальных момента:
1. Мир строился на едином фундаменте — на законах ме
ханики Ньютона. Все наблюдаемые в природе превращения, а
также тепловые явления на уровне микроявлений сводились к
механике атомов и молекул — их перемещениям, столкновениям,
сцеплениям, разъединениям. Открытие в середине XIX в. зако
на сохранения и превращения энергии, казалось, окончательно
доказывало механическое единство мира.

В механистической картине мира все причинно-следственные связи однозначные, здесь господствует лапласовый детерменизм.
В механистической картине мира отсутствует развитие — мир в целом таков, каким он был всегда. Механистическая картина мира фактически отвергала качественные изменения, сводя все к изменениям чисто количественным.
Механистическая картина исходила из представления, что микромир аналогичен макромиру.

По самой своей сути эта картина мира являлась метафизической, все многообразие мира сводилось к механике.
Во второй половине XIX в. на основе исследований М. Фара-дея и Д. Максвелла возникла электромагнитная картина мира.
56

Согласно этой картине материя существует в двух видах — в виде вещества и в виде поля, причем между указанными видами материи имеется непереходимая грань: вещество не превращается в поле, а поле не превращается в вещество.
Количественное изучение электрических явлений началось с работ Кулона (1785 г.), установившего сначала закон взаимодействия электрических зарядов и распространившего его позднее на взаимодействие «магнитных зарядов». Однако вплоть до 1820 г. электрические и магнитные явления рассматривали как различные явления, не связанные между собой.
Открытие Эрстедом в 1820 г. магнитного действия тока показало, что между магнитными и электрическими явлениями существует связь и что магнитные действия можно получить при помощи электрических токов. Магнитное действие токов было детально изучено Ампером, который пришел к заключению, что все магнитные явления в природе, в том числе и связанные с постоянными магнитами, вызваны электрическими токами (теория молекулярных токов Ампера).
Дальнейшими результатами того периода мы обязаны М. Фарадею. Из них особое значение имело открытие электромагнитной индукции. Фарадей исходил из основной идеи о взаимной связи явлений природы. Он считал, что если ток способен вызывать магнитные явления, то и обратно, при помощи магнитов или других токов, можно получить электрические токи. В результате настойчивости и многих попыток Фарадей действительно открыл в 1831 г. это явление, которое еще более укрепило представление о связи между электричеством и магнетизмом.
Второй важнейшей идеей в работах Фарадея было признание основной, определяющей роли промежуточной среды в электрических явлениях. Фарадей не допускал действия на расстоянии, которое, как мы сейчас хорошо знаем, физически бессодержательно, и считал, что электрические магнитные взаимодействия передаются промежуточной средой и что именно в этой среде разыгрываются основные электрические и магнитные процессы.
57

В работах Максвелла идеи Фарадея подверглись дальнейшему углублению и развитию и были превращены в строгую математическую теорию. В теории Максвелла мысль о тесной связи электрических и магнитных явлений получила окончательное оформление в виде двух основных положений теории. Поэтому теория Максвелла явилась завершением важного этапа в развитии учения об электричестве и привела к классическому представлению об электрическом поле, содержащем в общем случае и электрическое, и магнитное поля, связанные между собой и способные взаимно превращаться друг в друга.
Уравнения Максвелла содержат в себе все основные законы электрического и магнитного полей, включая электромагнитную индукцию, и поэтому являются общими уравнениями электромагнитного поля в покоящихся средах.
Теория Максвелла не только объяснила уже известные факты, но и предсказала новые и важные явления. Совершенно новым в этой теории явилось предположение Максвелла о магнитном поле токов смещения. На основе этого предположения Максвелл теоретически предсказал существование электромагнитных волн, т. е. переменного электромагнитного поля, распространяющегося в пространстве с конечной скоростью. Теоретическое исследование свойств электромагнитных волн привело затем Максвелла к созданию электромагнитной теории света, согласно которой свет представляет собой также электромагнитные волны. В дальнейшем электромагнитные волны действительно были получены на опыте, а еще позднее электромагнитная теория света, а с нею и вся теория Максвелла получили полное и блестящее подтверждение.
Если в XVIII в. стремились свести все к механике, то теперь все, включая и ряд механических явлений (например, трение, упругость), стремятся свести к электромагнетизму. Вне сферы электромагнетизма остается только тяготение. В качестве элементарных структур, из которых построена вся материя, рассматриваются всего три частицы — электрон, протон и фотон. Фотоны — кванты электромагнитного поля. При рассмотрении электромагнитного поля наряду с волновыми используются так-
58

же корпускулярные (фотонные) представления, утвердившиеся в естествознании как корпускулярно-волновой дуализм.
Электромагнитная картина мира формировалась не только в XIX в., она продолжала формироваться в течение трех десятилетий XX в. Она использовала не только учение об электромагнетизме и достижения атомистики, но также некоторые идеи современной физики. Исследуя проблемы теплового изучения и фотоэффекта, Альберт Эйнштейн в самом начале XX столетия пришел к выводу о квантовании энергии светового излучения, а в 1916 г. он ввел в рассмотрение понятие порции самого излучения (световые кванты), обладающие не только определенной энергией, но и определенным импульсом. С 1926 г. световые кванты стали называться фотонами. Таким образом, стали известны два типа полей — электромагнитное и гравитационное. Соответственно есть два фундаментальных взаимодействия.
Конечно, электромагнитная картина мира по сравнению с механистической картиной мира представляла собой значительный шаг вперед в познании окружающего мира. Многие детали электромагнитной картины мира сохранились в современной естественно-научной картине мира: понятие физического поля, электромагнитная природа сил, ядерная модель атома, дуализм корпускулярных и волновых свойств и многое другое. В то же время в электромагнитной картине мира, как и в механистической, господствовали однозначные причинно-следственные связи, по-прежнему все было жестко определено, характерна метафизическая омертвелость, внутренние противоречия отсутствовали. Открытые Максвеллом и Больцманом вероятностные закономерности не признавались фундаментальными, и они не включались ни в механистическую, ни в электромагнитную картину мира. Столь же однозначными, жесткими представлялись и максвелловские законы, управляющие электромагнитным полем.
Девятнадцатый век подвел к пониманию диалектики природы, но сам век еще оставался на позициях метафизического материализма. Нужен был диалектический материализм.
59
3.4. Современная естественно-научная картина мира

Кто в состоянии найти в своем сердце столь мощную силу, чтобы достойно воспеть все величие наших открытий?
Тит Лукреций Кар

Современная естественно-научная картина мира является результатом синтеза систем мира древности, античности, гео-и гелиоцентризма, механистической, электромагнитной картин мира и опирается на научные достижения современного естествознания (табл. 3.1).
В конце XIX—начале XX в. в естествознании были сделаны крупнейшие открытия, которые коренным образом изменили наши представления о картине мира. Прежде всего это открытия, связанные со строением вещества, и открытие взаимосвязи вещества и энергии.
Современное естествознание представляет окружающий материальный мир нашей Вселенной однородным, изотропным и расширяющимся. Материя в мире находится в форме вещества и поля. По структурному распределению вещества окружающий мир разделяется три большие области: микромир, макромир и мегамир. Между структурами существуют четыре фундаментальных вида взаимодействий: сильное, электромагнитное, слабое и гравитационное, которые передаются посредством соответствующих полей. Существуют кванты всех фундаментальных взаимодействий.
Если раньше последними неделимыми частицами материи, своеобразными кирпичиками, из которых состоит природа, считали атомы, то в конце прошлого века были открыты электроны, входящие в состав атомов. Позднее было установлено строение ядер атомов, состоящих из протонов (положительно заряженных частиц) и нейтронов.
Согласно первой модели атома, построенной английским ученым Эрнестом Резерфордом, атом уподоблялся миниатюр-
60

  (2215)

Мифология квантовой физики. Л.Регельсон

марта 15, 2012   предложения от созидателей   Мортон

Было бы иллюзией полагать, что существуют области человеческого мышления, полностью свободные от мифологии.

Это относится и к науке. Оттого, что мифологию называют аксиоматикой, суть дела не меняется: совокупность недоказанных представлений и понятий задает основную парадигму науки, определяет ее объект, цели деятельности и методы решения проблем. Без таких априорных рамок никакое систематическое мышление вообще невозможно.

История рождения современной  квантовой физики чрезвычайно драматична. Экспериментальные парадоксы оказались настолько  трудными, что попытки их физического решения казались безнадежным делом, и выход был найден в пересмотре базовых представлений физики как таковой. В жертву было принесено то, что считалось самым ценным и непреложным — убежденность в том, что физика позволяет с определенной степенью приближения описывать объективную реальность, независимую от наблюдателя. Это представление образует телеологический, можно сказать, религиозный нерв точной науки, без которого для своих верных адептов она просто теряет всякий интерес.

Однако именно этот базовый миф, из которого рождается специфическое вдохновение научной  деятельности, был отвергнут группой молодых физиков, объединившихся вокруг жившего в Копенгагене маститого Нильса Бора, как адепты новой веры вокругзнаменитого гуру.

Общими усилиями они разработали новую аксиоматическую основу физики, ядром которой стала интеллектуальная конструкция, которую они назвали «вектор состояния». Эта конструкция заменила собой понятие физической реальности — в  связи с этим радикальному пересмотру подверглись ранее самоочевидные представления о цели науки и о самом ее объекте. Прежняя парадигма была оценена как «наивный реализм» или, еще хуже, как пристрастие к «наглядным представлениям».  Новая философия (или мифология) физики, которая вскоре стала абсолютно господствующей, встретила активное неприятие со стороны тех, кто закладывал теоретические основы квантовой физики. Таких первопроходцев, как Макс Планк, Альберт Эйнштейн, Эрвин  Шредингер и Луи Де-Бройль, казалось бы, просто нелепо обвинять в косности и консерватизме мышления. Однако именно такой приговор был им вынесен победившей «копенгагенской» школой.

Вольфганг Паули утверждал (цитирую по памяти) :

«То, о чем мечтают эти господа, это не просто неправильные мечты — это некрасивые мечты. Я убежден, что развитие физики в ближайшие столетия пойдет не тем путем, на который они хотят ее вернуть».

Физик не может высказать более тяжкого оскорбления, чем назвать идеи другого «некрасивыми». И это сказно в адрес Эйнштейна, который считал, что «красота — это главное в физике»!

Впрочем,он сам не уступал своим оппонентам в резкости и категоричности.
Так, он пишет Эрвину Шредингеру:

«То, чем занимаются эти парни, это, в лучшем случае, инженерская физика. По правде сказать, это вообще не физика».

Итак, Альберт Эйнштейн ставит на копенгагенской трактовке квантовой механике убийственное клеймо: «не-физика».

Макс Борн проводит далеко идущую параллель, когда говорит:

«Нашу полемику нельзя назвать чисто научной дискуссией. Скорее, она напоминает религиозные споры времен Реформации. Так что надежд на примирение мало».

«Могучая кучка» сопротивлялась героически, но потерпела сокрушительное поражение.

Луи де Бройль, автор идеи корпускулярно — волнового дуализма, под напором копенгагенской школы на время отошел от идеи физической реальности, и лишь в последние годы своей жизни вернулся к ней снова, пытаясь совместить образы волны и частицы в понятии «волны-пилота». Луи де Бройль разрабатывал также концепцию «стохастической квантовой механики», проводя параллель между уравнением Шредингера и уравнением теплопроводности.

Эрвин Шредингер пытался представить волновую функцию как описание реального электронного поля, отказавшись от идеи электрона как корпускулы.  Но так и не сумев найти экспериментального подтверждения этой концепции, он отчасти ушел из физики, углубившись в изучение индийской философии. Попутно он, правда, дал блестящее изложение статистической термодинамики, создал алгебру цветов и вплотную подошел к идее генетического кода. В одной из своих последних работ с характерным названием: «Не является ли энергия только статистическим понятием?» Эрвин Шредингер писал, что концепция, отвергающая понятие физической реальности, независимой от наблюдателя, лишает науку эвристической силы и обрекает ее на своего рода «интеллектуальную  глаукому». Кстати, нынешняя неспособность теоретической мысли справиться с лавиной экспериментальных фактов, в значительной мере подтверждает этот диагноз.

Один Альберт Эйнштейн продолжал сопротивляться, предложив мысленный, но в принципе осуществимый, эксперимент по измерению параметров двухчастичного состояния. Хотя знаменитый «парадокс ЭПР» (Эйнштейн- Розен — Подольский)  был сформулирован еще в 1936 году, настоящий интерес к нему проснулся только в последние два десятилетия.

В результате поражения «реалистической школы»  копенгагенская интерпретация квантовой механики на целую историческую эпоху стала своего рода «символом веры», обязательным условием принадлежности к «настоящей» науке. Всякая попытка подвергнуть эту веру сомнению сразу ставила автора вне научного сообщества. Как нам объяснял на лекциях академик Ландау, есть три раздела физики: экспериментальная, теоретическая и ... «патологическая»- это как раз та, которая задается подобными вопросами.

Однако в последние 20 лет ситуация начала постепенно меняться. Основные (но далеко не все) попытки совершить «подкоп» под «несокрушимую крепость» копенгагенской интерпретации или, точнее, копенгагенской философии, суммированы в замечательной книге Скалли и Зубайри «Квантовая оптика», вышедшей в 1997 г. и  в 2003 г. переведенной на русский. Чтобы не быть голословным, приведу мысль американского физика  Джейнса, с которым, очевидно, согласны  авторы этой фундаментальной монографии (стр. 454):

«Вполне ясно, что современная квантовая теория не только не использует, она даже не отваживается упоминать понятие 'реальной физической ситуации'. Защитники теории говорят, что это понятие является философски наивным, представляет собой возврат к устаревшим способам мышления, и что осознание этого составляет глубокое новое знание о природе науки. Я говорю, что эта теория составляет крайнюю иррациональность, что где-то в этой теории утратилось различие между реальностью и нашим знанием о реальности, и результат имеет характер скорее средневековой черной магии, чем науки. Я надеялся, что квантовая оптика, с ее огромными новыми технологическими возможностями, способна предоставить экспериментальный ключ к разрешению этих противоречий».

Очевидно,что взгляды, которые я излагаю в данной статье, в принципе совпадают с позицией Джейнса (а также Скалли и Зубайри).

Физики-экспериментаторы все острее чувствуют ущербность аксиоматической базы, лишающей их реалистически-наглядного представления о той физической реальности, с которой они ежедневно имеют дело в своих лабораториях. Но и ученых с теоретическим складом мышления все менее удовлетворяет формально последовательный, но на уровне физической интуиции глубоко противоречивый характер фундаментальных физических представлений.

«Вектор состояния» — это уродливый интеллектуальный кентавр, который наполовину «состоит» из объекта исследования, а наполовину — из нашего знания о нем. Попытка вернуться к реалистическим представлениям по прежнему наталкивается на непреодолимое (или,по крайней мере,непреодоленное) экспериментальное противоречие: реальный физический объект не может быть локализованным в пространстве и в то же самое время нелокализованным, как это вытекает (или кажется вытекающим) из наблюдений над единичными фотонами или электронами.

До сих пор квантовое мышление удерживалось в рамках чистого позитивизма, согласно которому в мире не существует или, по крайней мере, не может быть объектом мышления ничто, кроме систематизированных актов регистрации экспериментальных данных. Вопрос о том, что лежит за пределами или в основе этих актов наблюдения, считался некорректным и незаконным.

Но сейчас мы видим, как в науку вторгается, по крайней мере начинает «легализоваться»  уже настоящий мистицизм.

Давно известны буддийские интерпретации квантовой физики (в частности, труды Ф. Капры), которые воспринимались скорее как любопытный курьез, но теперь предпринимаются серьезные попытки создать еще одну новую мифологию, целиком основанную на понятии «вектора состояния». Суть всех этих попыток проста по своей идее: придать вектору состояния онтологический статус. Если до сих пор психо-физическая двойственность приписывалась только нашему способу описания «непознаваемой» в своем существе реальности, то теперь такой двойственностью наделяется сама эта реальность. Наиболее заметным в этом плане является поток публикаций на тему параллельно существующих, так называемых «эвереттовских миров», выбор среди которых осуществляет в акте измерения не только сознание наблюдателя, но и сам квантовый объект.

У нас безусловным лидером этого направления стал Михаил Менский, в особенности после его ярких публикаций в  УФН  и  «Вопросах Философии». Любопытно отметить, что в студенческие годы мы с ним учились в одной группе и уже тогда заводили дискуссии на эти темы. Редактор УФН академик Гинзбург предпосылает статье Михаила Менского редакционную статью, в которой исповедует традиционную позитивистскую позицию, выражает личное недоумение по поводу постановки вопроса у Михаила Менского, но оправдывает эту необычную публикацию высокой научной компетенцией автора и большим интересом читателей к этим вопросам. Вскоре там же появилась целая подборка статей-откликов, в которых авторы состязуются в изобретении еще более фантастических картин мира, претендующих на «объяснение» квантовых парадоксов. Не обошлось, конечно, без рассуждений о «свободе воли» электрона и даже о том, что каждая элементарная частица — это самостоятельная «цивилизация»!
И все это публикуется не в «Технике-молодежи», а в «Успехах Физических наук»!

Один из аспектов дискуссии вызывает особый интерес своей новизной и необычностью.

Дело в том, что активное участие в обсуждении  (хотя, слава Богу, пока что не в УФН)  приняла группа «православных физиков» — я называю их так не по причине их личной веры (мало ли какую веру вне своей специальности исповедует ученый!), но потому что они пытаются в явном виде связать религиозные представления с квантовой мифологией. Конечно, попытки преодолеть мучительный разрыв между религиозной и научной картинами мира можно только приветствовать, но вопрос в том, насколько эти попытки удачны и правомерны.

Я назову только три имени: Виктор Тростников, Александр Московский и Эдуард Тайнов.

Виктор Тростников предлагает не больше ни меньше, как рассматривать Творца, по аналогии с «наблюдателем» в копенгагенской трактовке, в качестве глобального «Наблюдателя» Вселенной, которая и существует только благодаря этому акту «наблюдения». Это подобно тому, как квантово-механический объект («вектор состояния») возникает лишь в акте «наблюдения» со стороны физика-экспериментатора, и вне этого акта просто не существует. Действительно, поскольку вектор состояния наполовину «состоит» из нашего знания об этом состоянии, то если нет знания об этом объекте — значит, нет и самого объекта.

Позиция Виктора Тростникова не имеет никакого отношения к науке — и, видимо, не претендует на это, но она неприемлема и с чисто религиозной точки зрения. С одной стороны, Тростников фактически разделяет одну из концепций исламского богословия, согласно которой мир не может ни одного мгновения существовать без прямой поддержки Творца. Там есть даже более сильное утверждение: мир каждое мгновение исчезает и сотворяется Аллахом заново. Такая вера полностью уничтожает автономию и самостоятельность мира по отношению к Творцу — и тогда между Богом и миром не может возникать никаких отношений.

По существу, это равносильно пантеистической вере в то, что мир является всего навсего «частью» Творца. Суть же библейского догмата Творения состоит именно в том, что Бог создал мир, в котором может возникнуть человек как существо, способное дать свободный ответ на божественную любовь. Можно сказать, что «антропный» принцип утвердился в библейском миросозерцании задолго до того, как был сформулирован в физике. Если сотворенный мир не имеет самостоятельного от Бога существования, то не будет никакой онтологической опоры для автономии и свободы человека. С другой стороны, теологумен Тростникова представляет Бога как холодного, отстраненного «Наблюдателя»: параллель с физиком-экспериментатором просто оскорбляет религиозное чувство.

Библейская вера заключается в том, что Бог сотворил мир и любит его, т. е.  прежде всего охраняет его автономию от Самого Себя. В иудейском богословии есть замечательная идея о том, что Творец  «сократил»  Себя, чтобы дать в бытии место творению. К этому необходимо добавить идею Божественного Промысла, согласно которой Творец тонко, можно сказать, «деликатно» оберегает мир и человека от гибельных опасностей и в критические моменты дает легкие, но точно направленные импульсы развития. Это больше всего напоминает отношения любящего родителя к своему ребенку, который стремится воспитать его как самостоятельную, ответственную личность, и для этого все более расширяет сферу его свободы и автономии.

Александр Московский, в сравнении с Виктором Тростниковым, предлагает другую картину: он пытается объяснить эффекты «дальнодействия», например, мгновенную редукцию вектора состояния в результате акта измерения — как проявление активности внепространственных платоновских «эйдосов», которые он понимает как сотворенные Богом умопостигаемые первообразы мира.

Еще раз напомню, что редукция или коллапс волновой функции, представляющей вектор состояния в пространственных координатах, согласно копенгагенской концепции, происходит потому, что акт измерения приводит к изменению нашего знания об этом состоянии. Так, до регистрации фотона, прилетевшего из далекой галактики, фронт его волновой функции составляет миллионы световых лет, а после регистрации — практически мгновенно уменьшается до размеров единичного засвеченного зерна фотопластинки. Все дело в том, что до регистрации мы не знали, в каком именно месте этого гигантского фронта находится фотон — поэтому волновая функция, определяющая вероятность обнаружения фотона в том или ином месте, и «занимала» такой обширный объем пространства. Однако после регистрации мы уже знаем, где он находится — и пространственная протяженность новой волновой функции фотона теперь определяется лишь тем, с какой точностью мы определили его положение.

В отличие от Виктора Тростникова, в концепции Александра Московского прямое управление движением материальных объектов осуществляет не Сам Бог  — но некие внепространственные и вневременные структуры, образующие умопостигаемый мир эйдосов. С этих позиций существование Бога вообще не является необходимым, и сами эйдосы могут мыслиться как  вечные и несотворенные сущности — как, видимо, и полагал Платон.

Эту концепцию детально разрабатывает Эдуард Тайнов, физик и философ, почитатель и последователь Николая Лосского. В своей книге «Основы православной метафизики» он с логической последовательностью и философской четкостью формулирует понятие вездесущих, сотвореных Богом,  духовных сущностей, тех же «эйдосов», которые он называет «интеллигенциями».  Кроме того, он претендует на то, чтобы из требования специфически  понятой  «субстанциальности»  вывести необходимость бытия Бога и, более того, Бога как Троицы. Оригинальность концепции Эдуарда Тайнова — в том, что он рассматривает «интеллигенции» как субстанциальную основу физического «вектора состояния».

Если  перевести это с философского языка на богословский, то каждому вектору состояния соответствует свой особый ангел, обладающий индивидуальностью и свободой воли, подчиненной, однако, божественным законам, которые таким образом становятся законами природы, т.е. законами, непосредственно управляющими движением материи. Метафизика Эдуарда Тайнова, которую он  называет «православной», представляет собой развитие и конкретизацию концепции Николая Лосского о незримых «субстанциальных деятелях», сопутствующих каждому воспринимаемому нами предмету и, что самое удивительное, каждому отдельному качеству этого предмета. Так, Николай Лосский буквально и со всей серьезностью утверждал, что цвет предмета — это один субстанциальный деятель, запах — другой, плотность — третий, форма — четвертый и т. д.

Чем-то все это напоминает ироническое описание блаженным Августином нескольких десятков богов, гениев или духов, которые, согласно римским языческим верованиям, во время брачной ночи выполняли каждый свою, узко специализированную функцию: без них решительно ничего бы не получилось. Так что мы здесь имеем дело скорее с основами языческой метафизики, но не библейской и тем более не православной. Впрочем, язычество тоже улавливает какие-то аспекты сотворенной Богом реальности, хотя улавливает в чрезвычайно искаженных пропорциях.

Воздержусь от суждений насчет брачной ночи, но я твердо убежден, что в подобных услугах со стороны каких-либо умопостигаемых сущностей электрон или фотон, а тем более электромагнитное или электронное поле, абсолютно не нуждаются. Физические законы не есть нечто извне налагаемое на материю, но неотъемлемо присущи ей самой с момента ее  сотворения. И в этом проявляется вызывающая интеллектуальный трепет премудрость Творца, Который из нескольких простых элементов создал такой невероятно сложный и способный к саморазвитию материальный мир.

Действительные трудности и проблемы, которые возникают в связи с квантовыми явлениями, являются чисто физическими и решаться должны путем углубления научных представлений, без всякого ухода в сторону с помощью гносеологических или мистических измышлений.

Я вовсе не утверждаю, что мистических явлений не существует: есть Бог, есть божественные энергии (перевод греческого слова — действия), есть, наконец, многочисленные ангелы, выполняющие свои многообразные функции. При этом я религиозно убежден,что материальный мир имеет широчайшую автономию от своего Творца и в подавляющем большинстве своих проявлений обходится без прямой божественной или ангельской поддержки. Величие Творца более всего выразилось в том,что Он создал такой независимый от Себя мир, способный к безграничному саморазвитию и самоусложнению. И если все же Он иногда, в критические, поворотные моменты вмешивается в самоэволюцию мира, то эти вмешательства происходят крайне редко и носят чрезвычайно тонкий, можно сказать,  «деликатный»  характер. Современная космология Большого Взрыва выявляет в становлении Вселенной моменты бифуркаций, ситуации неустойчивого равновесия, когда ничтожное по интенсивности воздействие предопределяет одно из принципиально различных  направлений  ее дальнейшего развития. Именно в такие моменты и может происходить целенаправленное вмешательство Творца — непосредственно Своими энергиями или с помощью ранее сотворенных духовных существ — ангелов.

Такой же характер «минимального необходимого вмешательства» (по удачному выражению Стругацких) носят божественные воздействия на биологическую эволюцию. Так, достаточно в одном единичном геноме произвести небольшую, но целенаправленную мутацию, чтобы вскоре на планете появился новый вид растений или животных. А дальше в процессе естественного или искусственного отбора могут возникать  многообразные разновидности, приспособленные к специфическим условиям существования или к тем требованиям, которые предъявляет к ним человек. Вот ведь сколько выведено разных пород собачек — а вид остается только один!

Представление о том, что какой-то «ангел», «интеллигенция», «эйдос» или «субстанциальный деятель» непосредственно управляют поведением материального объекта  (микрочастицы или квантовой системы), представляется религиозно примитивной, интеллектуально грубой и к тому же эмоционально скучной  (это, конечно, в какой-то мере субъективная оценка).

Материя есть материя, психика есть психика — и между этими двумя типами божественных творений существуют тонкие и разнообразные взаимодействия. Но там, где нет отдельности — нет и взаимоотношений. И чем глубже взаимная автономия, тем значительнее и уникальнее эти отношения и взаимодействия.

Но как же все-таки быть с квантовыми парадоксами?
Прежде чем обсуждать чисто научные гипотезы или эксперименты, надо тщательно отделять реальные проблемы от выдуманных — а в квантовой физике все это ужасно перемешалось. Так, знаменитые «неравенства Белла» или  «теорема Белла» принимают как аксиому именно то, что требуется проверить и доказать. А именно, вывод этой теоремы целиком основан на допущении, что существует такая вещь, как «фотон», т.е. хотя и очень необычная, но все же «частица». Поэтому все вероятности, связанные с единичным «фотоном», нормируются к единице, откуда и вытекает вся теорема Белла. Но само существование фотона — это и есть та гипотеза, которую необходимо доказать или опровергнуть. Нет фотона — нет и теоремы Белла и связанных с нею проблем.

Алан Аспэ в 1986 г. осуществил единственный (насколько мне известно) эксперимент, связанный не с корреляцией поляризаций и неравенствами Белла, а с действительной попыткой выяснить, состоит ли электромагнитное излучение из локализованных «частиц» или представляет собой непрерывное и протяженное поле. Он пропускал единичные импульсы излучения («фотоны») через полупрозрачное зеркало и с помощью схемы совпадений имел возможность регистрировать одновременные срабатывания двух детекторов. Если атом испускает электромагнитый волновой (т.е. протяженный) импульс, то такие совпадения обязательно должны иметь место, если же испускается локализованная частица — фотон, то подобные совпадения невозможны. Хотя фотон может оказаться в любом месте, где волновая функция отлична от нуля, но один и тот же фотон никогда не может быть зарегистрирован в двух местах одновременно.

Результаты, которые получил Алан Аспэ, говорят в пользу частиц. Но физики в таких важных вопросах никогда не удовлетворялись только одним экспериментом: требовалось обязательное подтверждение в нескольких независимых лабораториях, при этом с различными вариантами подбора ключевых параметров. Удивительно (а с другой  стороны, как раз не удивительно), что в данном случае научное сообщество столь радикально изменило своим обычаям и правилам. Результаты единственного эксперимента признаны окончательными и решающими. А между тем, в блестящем по технике исполнения эксперименте Алана Аспэ допущена по крайней мере одна принципиальная методическая ошибка, достаточная для того, чтобы предопределить результаты опыта: вследствие этой ошибки вероятность совпадений (если они есть) становится значительно ниже уровня шумов. Так что ничего на самом деле не доказано, и все еще только начинается.

В теоретическом плане все явления, связанные с «фотоном» и с «электроном», можно объяснить на основе концепции поля — без всяких локализованных «частиц». При этом наблюдаемые в опыте дискретности придется приписать не самому полю, а его взаимодействию с веществом: именно так представлял себе ситуацию Макс Планк. Вещество состоит из ядер (действительно локализованных структур) и  электронного поля, которое, в силу своей волновой природы и типу взаимодействия с электромагнитыми полями (уравнение Шредингера), имеет свойство образовывать дискретные состояния, например, в атоме или кристалле. Поэтому (и только поэтому) взаимодействие электронного поля с ядрами, а также и с внешним электромагнитным излучением приобретает дискретный, специфически квантовый характер.

Тут, правда, возникают серьезные «неувязки», в частности, с энергией: перед этой трудностью и отступила боровская школа физики. Здесь — научная драма самого Нильса Бора. В своей знаменитой работе 1924 года Бор, Крамерс и Слэтер вплотную подошли к идее «ваккумного поля», с помощью которого можно было надеяться распутать эти узлы.Теперь уже ясно, что вакуумное поле, которое продолжают по инерции  называть «виртуальным», на самом деле есть экспериментально наблюдаемая реальность. Уже так называемое «спонтанное» излучение нельзя объяснить иначе, как воздействием ваккумного поля на электронную оболочку атома. Но если это кого-то не убеждает, то опыты Казимира обнаруживают прямое силовое действие вакуумного поля, подобное давлению света. Но в 1924 году эта гениальная догадка казалась еще слишком экзотичной — и, не найдя интеллектуальных ресурсов для развития концепции физического вакуума, Нильс Бор решил вообще отказаться от «классической» физики, или, по существу, от физики так таковой. Ибо та интеллектуальная конструкция, которую он с учениками соорудил,  может быть, по определению Эйнштейна, названа попросту «не-физикой».

Такая вот «квантовая не-физика».

В истории науки можно провести параллель нынешней ситуации с эпохой господства так называемого «энергетизма» Вильгельма Оствальда, одного из первых луаретов Нобелевской премии, основателя научно-популярной серии: «Классики точных наук». Согласно этим взглядам, «атомы» рассматривались лишь как абстрактные, чисто логические понятия, в удобной форме выражающие весовые соотношения элементов в химических реакциях. В те времена представления Людвига Больцмана об атомах как реальных частицах воспринимались не иначе как примитивный и грубый «реализм», недостойный внимания серьезных ученых. И это несмотря на то, что Больцман с помощью этих представлений количественно объяснил такие явления, как давление и теплоемкость газов и дал убедительное обоснование второму закону термодинамики!

В конце концов непризнанный и затравленный Людвиг Больцман тяжело заболел и покончил с собой. Он так и не успел прочесть статью Альберта Эйнштейна по поводу опытов Смолуховского с броуновским движением взвешенных частиц, в которых Эйнштейн нашел убедительное доказательство реальности существования атомов и молекул и даже дал оценку их массы. А вскоре опыты Резерфорда окончательно подтвердили атомную структуру вещества. И кто сейчас, кроме специалистов по истории физики, вспоминает злочастного Вильгельма Оствальда с его «энергетизмом»?

Перефразируя слова того «приговора», который вынес Вольфганг Паули в адрес «могучей кучки», не принявшей боровской мифологию, я позволю себе выразить твердую уверенность: развитие физики пойдет не тем путем, на который ее завела копенгагенская школа, которую когда-нибудь будут вспоминать в учебниках по истории физики как удивительное и уникальное по своим масштабам недоразумение. И еще большим недоразумением окажутся попытки построить мистическую или даже религиозную картину картину мира на основе преходящей и, в конце концов, ошибочной, научной теории — подобно тому, как в средние века пытались построить картину Божьего мира на основе геоцентрической модели Птолемея.

Москва,  2007 г. (1102)

НЕВАДА

марта 10, 2012   предложения от созидателей   первый отдел

(1024)

такими нас создали

марта 10, 2012   Общие записи   Мортон

Скопище голых, неухоженных людей на улицах города вызывает ощущение беды. Бойни.Крематория.Холодильной камеры. Совершенно по другому голые люди выглядят на природе. Там это абсолютно естественно.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

  (2025)

Черногория

марта 10, 2012   Работы автора   Максим

(942)

Аватар (georg)

  georg

рассказы

марта 10, 2012   Работы автора   georg

 

George Гуницкий

 

РАССКАЗЫ О САШКЕ

 

 

САШКА

 

Cашка родился 29 мая. Или 30-го.Точную дату его рождения не знал никто, даже родители. Они всегда ее путали. Вот и Сашка тоже точно не знал, когда родился. В общем-то, ему было все равно – он жил себе и жил, пока жилось. Пока не умер совсем молодым, к удивлению многих. Он бы тоже, наверное, удивился -  если бы не умер неожиданно, так и не узнав точную дату своего рождения.

 

 

ВОЛОДЯ

Наступило лето, холодное и мокрое. Мало даже на лето похожее. Но выбирать, как всегда, не приходилось. Никто и не выбирал. Володя тоже не выбирал. Совсем недавно, в конце мая, умер его брат Сашка. Причина его смерти была никому неизвестна. Володя не понимал, что  с Сашкой случилось. Но он, тем не менее, часто думал о том, что такое холодное лето точно не понравилось бы Сашке. Который умер недавно совсем молодым.

 

 

 

МОЛЧАНИЕ ТАТЬЯНЫ-МАРИНЫ

 

Отчего же умер Сашка? Этого никто не знал. Высказывались различные гипотезы: грипп, катаральная инфлуэнца и даже древняя болезнь Кильдеева. Но это были всего лишь предположения, точная же причина сашкиной смерти оставалась никому неизвестной. Володя постепенно погрузился в сонное полубезразличие: как в детстве, на рыбалке, когда быстро пролетало время утреннего клева, но полные окуни, и нервная плотва, и суетливые, циничные  ерши так и не появлялись, предпочитая заниматься  другими  делами. Иногда Володе казалось, что Татьяна-Марина, его жена, знает что-то про причину Сашкиной смерти. Однако Татьяна-Марина молчала. Она вообще не любила разговаривать. Иногда целыми месяцами не произносила ни слова. Петр Семенович-Сергеевич, отец-отчим Татьяны-Марины, считал, что склонность к молчанию проявилась у нее давно, стала потребностью в детстве. Когда они еще жили на  Севере. Пытаясь разобраться в этом, Володя поехал на Север. Он довольно долго там находился, года два или три с половиной. Нет, ничего не смог выяснить. Вернулся. Татьяна-Марина по-прежнему подолгу молчала.

 

 

УВОЛЬНЕНИЕ

 

Петр Семенович-Сергеевич был отчимом Татьяны-Марины, и в тоже время  ее отцом. Ощущая явную противоречивость ситуации, он с фатальным упорством ничего не предпринимал. Не хотелось, да и некогда было. Работа отнимала  много времени; иногда он даже не успевал с утра помыться, поесть, сходить в туалет. Часами сидел потом голодный, грязный, изнуряемый естественными потребностями. Работе это не мешало. Так продолжалось до той поры, пока не позвонили из Москвы и не сообщили, что он уволен. Петр Семенович-Сергеевич обрадовался, ведь ему давно уже надоела зависимость от розовощеких столичных чиновников, которых он никогда и не видел. Он снял пиджак. Развязал тугой узел старого итальянского галстука.  Решил, наконец, разобраться, кем же он приходится Татьяне-Марине. Есть ему ничуть не хотелось.

 

 

 

СОН ВОЛОДИ

 

Однажды Володе приснился Сашка, его брат. Поскольку это был сон, то Володя не удивился, увидев Сашку, который недавно, в конце мая,  умер совсем молодым. Володя, несмотря на сон, понимал, что Сашка умер. В тоже время он понимал, что это сон. Но все-таки спросил у Сашки, отчего же тот умер. Сашка что-то пробурчал. Так невнятно, что Володя не разобрал ни слова. Володя повторил свой вопрос. Сашка продолжал бурчать. Володя стал ругаться и кричать на Сашку, чтобы тот отвечал более разборчиво; как старший брат, он нередко покрикивал на Сашку. Пока тот был жив и еще не умер совсем молодым. Живой Сашка часто говорил неразборчиво, после смерти дикция у него не стала лучше. Даже в Володином сне.

Володя продолжал спрашивать у Сашки отчего же он умер, ругался и кричал на него. Тот бормотал  что-то в ответ. Потом Володя проснулся. Сашки не было. Володя негромко рассказал про сон Татьяне-Марине, жене своей. Она молчала. Видимо, спала. Хотя она почти всегда молчала, не только когда спала. Потом Володя понял:Татьяны-Марины рядом нет. Он повернулся, пошарил рукой, заглянул под одеяло… Да, Татьяны-Марины не было. Володя вспомнил, что Татьяна-Марина осталась дома, а он поехал на Север. Что бы разобраться —  чтобы врубиться – чтобы въехать – чтобы вникнуть, почему же у нее еще в детстве, когда она жила на Севере, проявилась склонность к молчанию, ставшая потом постоянной потребностью. Прошло два или три года. Володя так ни в чем и не разобрался. Только спать ему еще хотелось и он снова заснул. На этот раз не увидел во сне своего брата Сашку. Который недавно умер совсем молодым.

 

 

НА БЕРЕГУ РЕКИ

 

Володя стоял на берегу реки. Он не помнил, как называется эта река, забыл Володя ее имя. Или и не знал никогда. Бывать же  здесь почему-то любил. Тем более, что от его дома было недалеко совсем, не больше трех – четырех – девяти — пятнадцати с половиной  километров. Отчего ему так нравилось здесь бывать, Володя не понимал: плавать он почти не умел, загорать не любил, рыбу ловить боялся. Да – yes — ok, Володя мог, конечно, если уж очень приспичит, пробарахтаться вдоль берега. И даже реку  переплыть, как однажды у него случайно получилось.Только на другом берегу ему не понравилось. Люди там были недружелюбные, подозрительные, и когда Володя оказался  на берегу другом, они сразу же стали делать ему разные мерзкие гадости. Пришлось в темпе, не раздеваясь, плыть назад.

 

Сашка, его брат, услышав Володин рассказ, не удивился ничуть.

— Они там все злые и завистливые, – сказал Сашка, – Всегда такие были. И будут.

Володя был поражен и даже шокирован. Оказывается, Сашка, младший его брат, уже успел побывать на том берегу!

– А ты-то когда там был ? – недовольно спросил он.

Сашка вздохнул, растерянно взглянул на Володю и развел руками. Володя хотел сказать Сашке, что незачем ему таскаться на тот берег, что никто и никогда – ни он сам, ни мать, ни отец, ни бабушка, ни ее молодой муж, одноглазый джазовый барабанщик —  не советовал Сашке появляться  на том берегу. Что это вообще не принято в их древнем и славном,  в их старинном и знаменитом, в их легендарном и прославленном роду. Но Володя ничего не сказал Сашке. В тот день они вообще больше не разговаривали. Вскоре Сашка умер.Умер в конце мая, совсем молодым.

Тем не менее, Володе все равно ходил на берег реки. Хотя не знал, как она называется. Иногда ему вновь хотелось переплыть на другой берег. Да, Володя почти не умел плавать, — и все-таки чувствовал, что сможет, наверняка сможет опять это сделать, что у него хватит сил. Конечно, Сашка был прав, когда говорил ему, что они все там, на другом берегу, злые и завистливые. Володя сам успел это понять в тот раз, когда случайно переплыл реку и оказался среди недружелюбных  людей, делавших ему разные гадости. Интересно, черт возьми, откуда же все-таки Сашка знал, что они, на том берегу, всегда были такими злыми и такими завистливыми?

Ему кто-то рассказал?

Он читал об этом?

Успел побывать на другом берегу не один раз?

Только теперь этого не выяснить. Не было больше Сашки. Который умер в конце мая, умер совсем молодым.

 

Володя стоял на берегу реки. Да, ему здесь все-таки нравилось. Неподалеку от него то ли ловили рыбу, то ли плясали, незнакомые ему рыбаки. Что-то мешало им жить нормально. Володя не стал уточнять, что именно. Это совершенно его не интересовало.

 

 

РЕВНОСТЬ

 

В второй половине августа Володя несколько раз ощутил прилив острой ревности.

Противное и отвратительное чувство сильно мешало ему заниматься его обычными, традиционными,  в меру бессмысленными делами. Ревновал же он не какую-нибудь модную, общедоступную красотку в истертом до дыр декольте, ритмично, якобы непринужденно, покачивающую горячими бедрами в общественном транспорте типа метро или трамвай. Свою жену Татьяну-Марину он ревновал, большую часть времени пребывающую в тотально-локальном молчании. Больше всего его раздражало, что ревновал он ее, Татьяну — Марину, не к кому-либо из незнакомых усатых адептов спонтанного секса, а к своему брату Сашке. Который недавно умер совсем молодым. Если бы Сашка не умер, то Володина ревность могла бы не проявиться. Или она все равно, наверное,  проявилась бы, но не в такой остро-изнурительной форме; Володя стал ревновать Татьяну-Марину не только днем, утром или ранним вечером, а и по ночам, причем нередко во время сна.

Он стал хуже спать. Вставал утром около половины шестого. Тоскливо курил натощак на кухне, терзаясь догадками и подозрениями. Иногда ему даже казалось: нет, умер не Сашка, а он сам. Тогда как Татьяна-Марина, молчаливая длинноволосая Татьяна-Марина,  весело и без умолку болтает с Сашкой. Они вместе смеются над ним. Пьют, дурашливо хихикая, дешевый цейлонский — индийский – японский – воробьиный – корейский – слоновий —  африканский чай. Потом с дикой, нечеловеческой, коровьей яростью подолгу занимаются  любовью; прямо на грязном полу, в прихожей, под его портретом в траурной рамке, сделанной из первосортного эстонского алюминия.

Татьяна-Марина и не думает молчать. Она бесстыдно кричит все громче и громче, верещит, рычит, ухает, стонет, вопит, визжит, скрипит, воет, подвывает пронзительно. Сладострастно закручивает Сашку острыми, дрожащими, темно — желтыми каменистыми  волосами; точно также, кстати, поступали со своими слугами-барабанщиками пожилые и частично обмороженные сирены, совсем недавно, лет шесть – двенадцать – двадцать  назад, обнаруженные заблудившимися чилийскими геологами в дремучей южной части Баренцова моря. Правда, у этих необычайно холодных сирен волосы были другого цвета, более светлые, стеклянные и не такие острые.

 

После подобных эмоциональных встрясок, властно выползающих из сбитого с толку и напрочь замороченного подсознания, Володя с трудом приходил в себя. Однажды утром, без четверти шесть, ему привиделось, как Сашка рассказывает Татьяне-Марине, что его брат Володя умер совсем молодым.  Самое же, мол, удивительное, –  тут Сашка в Володином полусне многозначительно поднимал указательный палец кверху, и поглядывал на грязный потолок, – причина его смерти совершенно никому неизвестна. А Татьяна-Марина, Володина жена Татьяна-Марина, смотрела на Сашку широко открытыми, доверчивыми и сияющими  глазами, хотя на самом-то деле она, будучи Володиной женой около шести  неполных лет, знала лучше многих, что умер не Володя, а Сашка, причем умер совсем молодым.

Володя почти перестал адекватно воспринимать реальное положение дел. Как тут же еще и Петр Семенович-Сергеевич, отчим и отец Татьяны-Марины сообщил ему, что ее тотальное молчание является следствием старой любовной драмы, которую ей пришлось пережить до отъезда их семьи на Север, когда в девятом классе «Б», в котором она чему-то училась, умер от карской пневмонии один одноклассник. Которого  вроде как звали Сашкой…. Татьяна-Марина якобы была в него влюблена, и его скоропостижная, никем не запланированная  кончина, сильно подействовала на хрупкую  девичью психику.

 

— Ну уж не знаю, Петр Семенович, что там было в вашем девятом «Б» классе, – сердито сказал Володя.– Но вы точно что-то путаете. Сашкой звали и моего брата, который умер совсем молодым. И на портрете  в прихожей должна быть не моя фотография, а Сашкина.

— Может быть, и так. Спорить не буду, — Петр Семенович-Сергеевич покачал кривой, обезображенной головой. -   Может быть,  и так.

 

Володя вскоре после этого невкусного разговора ушел, только домой идти ему совсем не хотелось. Он боялся. Боялся, что когда откроет дверь в свою квартиру, то увидит как Татьяна –Марина с коровьей яростью  занимается любовью на грязном полу в прихожей с его братом Сашкой. Который на самом-то деле недавно умер совсем молодым.

 

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

CНЫ И ДЕЛА

 

Володе редко снились сны. Раз в два-три года, не чаще. Зато в последнее время, вскоре после того как его брат Сашка умер совсем молодым, сны стали приходить к Володе регулярно. Сны свои Володя обычно не помнил.У него и без того хватало дел, выше крыши у него было разных самых дел.Правда, иногда ему казалось, что он сны не помнит не из-за того, что у него до хрена самых разных дел, а по какой-то другой причине. Скорее всего, так оно и было. Только  причину эту Володя не знал.

Иногда ему хотелось запомнить и даже записать какой-нибудь из своих снов. Он купил толстый венгерский блокнот и красивый испанский фламастер. А потом и маленький, крошечный японский диктофончик, который гремучей булавкой прикрепил к одеялу, мало ли – подумал однажды Володя в начале ноября, – вдруг как не захочется пост — утром или ночью глубинной, часа в три, в четыре, или в четыре двадцать семь ( невозможно ведь точно предугадать, когда именно приснится сон!) прикасаться испанским красивым к венгерскому толстому ? Вот тут-то забавная дальневосточная игрушка как раз и пригодится…

 

Но из-за диктофона вот что однажды приключилось: Татьяна-Марина, Володина жена, известная своим тотальным молчанием, причем даже и за пределами их семьи, увидела прикрепленный к одеялу диктофон и испугалась. Она решила, что в ним в постель забралось какое-то неведомое ей крупное насекомое. Володя с трудом успокоил ее. Он попытался объяснить ей, что диктофон ему нужен, чтобы фиксировать увиденные сны. Однако Татьяна-Марина никак не могла его понять. Она и ругалась, и недовольно ворчала, и что-то еще говорила, чем страшно возбудила Володю, отвыкшего слышать хрипловатый, напоминающий предвечернее воронье пение, тембр ее голоса.  Володя снова объяснил, для чего же именно ему нужен диктофон. Она все равно его не понимала и упрямо продолжала говорить разные, не очень уж ласковые слова; быть может, в другой ситуации Володя был бы не рад ее высказываниям, ведь в том, что говорила Татьяна-Марина было немало обидного по отношению к нему, к его изначальной сущности, только сейчас это не имело значения. Гораздо важнее было, что она вообще хоть что-то говорила!

Володино возбуждение росло, нарастало, увеличиловалось, усиливалось, и в результате они с Татьяной-Мариной вскоре, минут через семьдесят пять, слились в так называемом любовном экстазе. Чего давненько не случалось. Примерно с тех самых пор, когда Сашка, Володин брат, умер в конце мая совсем молодым.

Приключившееся понравилось отвыкшему от честного семейного секса Володе гораздо больше записи и фиксации снов. Ни один из своих снов он так и не запомнил, так что и записывать в толстый венгерский, и уж тем более, наговаривать на красивый японский, было нечего. К тому же сны перестали наносить ему свои непрошенные визиты.

 

— Что ж, отлично – радовался Володя. — Ведь и без этого хватает у меня разных дел. До фига у меня самых разных дел.Жалко вот только, что Сашка умер совсем молодым.

 

 

ДЕЛЬФИЯ, МЕДСЕСТРА ИЗ БАНКА

 

Дельфию многое возмущало. Очень многое. В первую очередь, Сашка. Дельфия, медсестра из банка, немало успела повидать на своем веку. Что из того, что ее век, по мнению того же Сашки, был не очень долгим? Нет, слишком коротким он тоже не был!

В тайной глубине души Володя ей нравился больше, чем Сашка. Но Володя был женат на молчаливой Татьяне-Марине, и это частично препятствовало становлению – развитию -  укреплению – пролонгации — росту — градации чувства Дельфии по отношению к нему. Смерть же Сашки прицельно выбила Дельфию из привычной, хорошо и густо унавоженной честным, сухим трудом жизненной колеи.

— Какого черта! Какого, спрашивается, черта, – нервно думала она, перевязывая эластичным  свинцовым бинтом сломанные за выходные ребра, берцовые кости и ключицы у сотрудников банка. – Взял и умер без всякого предупреждения!

И ведь прежде-то не болел никогда! Его мать, Таисья Викторовна, в свободное от основной работы время лет, примерно, тридцать подряд,  занимающаяся коллекционированием болгарских обоев, сказала ей однажды по телефону, что в школьном возрасте Сашка никогда не простужался, не знал, что такое ангина, коклюш или брюшной тиф, и даже жесточайшая эпидемия старовологодского гриппа, унесшая далеко прочь немало мертвых жизней, обошла его стороной!

— Да и Володя, конечно, тоже хорош, -  Дельфия поставила холодный льняной компресс, сломавшему на рыбалке ноготь одному из руководителей банка, и победным  финальным глотком опустошила изрядно проржавевшую банку с модным импортным пивом.  -  Для чего нужно было ему, Володе, все время повторять, что Сашка умер совсем молодым? Нет, не

так уж Сашка был и молод!

Словам и мыслям Дельфии, медсестры из банка, можно было верить. Ведь она столько повидала  на своем не очень долгом, и не слишком коротком веку! Ей казалось, что Сашкина смерть совсем даже не случайна, что за ней таились злобные происки недобрых желателей. Нет, конечно, не был, не был он таким уж совсем молодым…

 

Любила ли она его? Дельфия, медсестре из банка, не смогла бы на этот вопрос ответить. Володя, который в тайной глубине души нравился ей больше Сашки, никогда почему-то об этом ее не спрашивал. Наверное, ему было все равно. Хотя уж кто-кто, а уж он-то распрекрасно и расчудесно знал, как причудливо и утонченно развивались отношения между Дельфией, медсестрой из банка и Сашкой. Который, по словам того же Володи, умер якобы совсем молодым.

Черт-те что! Модное импортное пиво оказалось  кислым — горьким – твердым – жестким —  совсем невкусным, и поэтому Дельфию, медсестру из банка, чуть не вытошнило. Их контакты с Сашкой вписывались в  причудливую номинацию «особстатья»; когда они познакомились на  концерте английской группы The Wall, продолжавшемся 68 часов ( или 45 секунд? история об этом почему-то до сих пор умалчивает), то он в тот же вечер совершенно зверски изнасиловал ее в забитом пассажирами трамвае. Зато потом вел себя сдержанно, корректно и деликатно, провожал от банка до дому, дарил гвоздики и ландыши, водил в кино на утренние сеансы.Читал ей по телефону Платонова, Гоголя и Дюрренматта. Руки целовал сквозь варежки. Слизывал зимой с ее сапог деготь, цинк и другую гадость. И вдруг — умер! Нет, не был он таким уж молодым, не был!

 

Так думала Дельфия. Но никому свои мысли не раскрывала — не поверяла – не выдавала – не выговаривала, в том числе и Володе. Ведь она, Дельфия, слава Богу, много чего повидала на своем непонятно сколько длившемся веку, и прекрасно знала – понимала – считала — думала, что если Володя, который в самом деле реально нравился ей в разы больше, чем спонтанно умерший Сашка,  зацепится остатками мозга за какую-нибудь мысль, то уж ни за что и никогда с ней не расстанется. Также поступал – любил поступать — часто поступал — всегда поступал и покойный Сашка. Недаром они с Володей были братьями.

 

 

НАЦИОНАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ

 

 

Однажды утром Володя понял, что если бы его брат Сашка не умер совсем молодым, то его,  Володина, жизнь развернулась бы совсем в другом направлении. Жизнь Сашки тоже имела бы возможность наклониться в иную сторону, зацепить – как говорят иногда люди, приобщенные к рок-культуре – другой side. Володя  знал, что нравится Дельфии. Еще он предполагал, правда, в самых общих чертах,  относительность  ее жизненных воззрений, по масштабу своих противоречий похожих на очередную вселенскую катастрофу. Но только все равно не знала Дельфия, что Сашка, который 29-го или 30-го мая умер совсем молодым, очень хотел стать нацменом. Вроде тех сильных, низкорослых,  черноволосых людей средних лет, в течении минувшего года умело, старательно и без спешки разрушавших здание средней школы в соседнем с чем-то дворе.

Увы, Сашке так и не довелось стать нацменом. И ему, Володе, тоже. Правда, он и не слишком хотел. Тогда как Дельфия, элегантная и крупная телом Дельфия, одутловато-изящная медсестра Дельфия из банка, неплохо известного на среднем Западе своей инвестиционной лояльностью, продолжала считать будто бы он, Володя, нравится ей больше Сашки. Который умер совсем молодым.

 

Как все-таки непросто жить —  fuck off! — в гулкой и просторной стране, где национальные проблемы по-прежнему, как и восемьсот – девятьсот — двести — сто – пятнадцать лет назад, никак не могут достичь уровня хотя бы приблизительного светского позитива!

Невозможно однако не добавить к изложенному выше вот что: после смерти жизнь Сашки, на свой, особенный лад, наклонилась  в иную сторону и вместе с тем вполне зацепила другой side.

 

.

------------------------------------------------------------------------------------------

ЧАЕПИТИЕ

 

Володя часто думал про своего брата Сашку. Который умер совсем молодым, Так и не узнав точную дату своего рождения. Володя не знал, отчего умер Сашка. Никто этого не знал. Даже усталые, вечно замордованные медики из номерной городской больницы. Но им – то было все равно, а Володе нет. Иногда ему казалось, что если бы его брат наверняка знал, когда он точно родился в самом конце мая – 29-го или 30-го или 31-го, то он бы, быть может, и не умер бы так рано.

Когда Володя поделился своими размышлениями с Петром Семеновичем-Сергеевичем, то отец и одновременно отчим его, в основном, молчащей жены, ничего внятного не сказал. Только ограничился, – как обычно, как всегда,  – многозначительным покачиванием своей кривой, обезображенной головы. Вообще-то Володе изрядно надоели частые родственные визиты Петра Семеновича-Сергеевича. Которые особенно участились после того, как тому сообщили из Москвы, что он уволен. Володе не хотелось почему-то тратить время на изнурительные многочасовые чаепития; Петр Семенович-Сергеевич умудрялся за полтора – три часа своего пришествия сольно высосать ничуть не менее двух самоваров. Да еще и постоянно предлагал разделить  с ним компанию. В таких объемах даже самый изысканный, даже самый твердый, даже самый бретонский чай не был Володе интересен. Но поскольку тотально молчащая жена Володи Татьяна-Марина за стол не садилась, и все время суетливо фланировала – перемещалась – передвигалась — ползала по квартире, вытирая пыль на отсутствующих серванте – секретере – журнально-газетном столике и этажерке,  то Володе поневоле приходилось брать огонь общения и совместного чаепоглощения с Петром Семеновичем-Сергеевичем на себя. Его раздражало это. Ему это надоело.

 

Володе захотелось рассказать Петру Семеновичу-Сергеевичу, утомительно и однообразно покачивающему своей кривой, обезображенной головой, что-нибудь несуразное, нелепое, нескладное, абсолютно бессмысленное,  и даже  неприличное. Да, он уже готов был поступить именно так. Как  вдруг подумал, что не только Сашка, который недавно умер совсем молодым, не знал точной даты своего рождения, но что и он, Володя, тоже точно не знает когда родился! Значит, и он может умереть! Пусть Володя был постарше Сашки, все равно с ним могло случиться тоже самое, что и с его братом.

Отчего же их родители не знали точной даты рождения своих сыновей? Отчего? А?

 

Петр Семенович-Сергеевич совершенно не представлялся больше Володе объектом, достойным доверия. Впрочем, так, в сущности, и прежде было. И уж тем более —  теперь. А Петр Семенович-Сергеевич или если угодно, Петр Сергеевич-Семенович – да и не все ли равно! – продолжал без устали пить твердый бретонский чай. И покачивал, покачивал, покачивал своей кривой, обезображенной головой. Кроме чаепития его ничего – похоже – явно – видимо – очевидно —  не интересовало.

День подходил  к концу.

Заканчивалось бабье лето.

Rolling Stones выложили в сети новый альбом.

Бретонский чай стал еще более твердым, чем в прошлом году.

Сашка умер совсем молодым.

 

 

ВОКРУГ МУЗЫКИ

 

Когда Сашка еще был жив, то однажды, незадолго до того, как он умер в конце мая совсем молодым, они с Володей решили вдвоем послушать музыку. Вообще-то и Сашка, и Володя не любили музыку. То есть, в некоей определенной мере они музыку как бы и любили, но и не очень-то уж любили они ее. Так довольно часто бывает. Не только у Сашки с Володей. Некоторые экземпляры из многочисленного человеческого стада  вовсе не знают, любят ли они музыку или нет. Иногда, в процессе так называемой жизни, отношение к музыке у многих экземпляров меняется, этому способствуют самые разнообразнейшие причины. Или нет, не меняется. Или никакие причины этим метаморфозам не способствуют. Или без самых разных причин что-то происходит. Только разобраться в генезисе и причин, и безпричин не могут даже самые тертые, самые ушлые гуру. Сашка, например, сначала музыку не любил. Потом он более-менее ее полюбил. Потом же стал и любить ее, и не любить одновременно. Сложно устроен человек, очень часто он и сам не знает, что он любит и чего он не любит. Володя, например, знал, что он не всю музыку любит. И еще он знал, что не всю музыку не любит. Даже иногда мог попытаться объяснить почему. А вот Сашка не знал, что он любит. И, соответственно, не знал, чего не любит, и даже не пытался что-либо объяснить. Володе это не нравилось в Сашке, он настойчиво предлагал брату встать на путь духовного самоусовершенствования. Сашка  вроде бы и не возражал, но совершенно не понимал – не знал – не предполагал – не предвидел  — не чувствовал, каким же образом можно выползти – выкатиться — выкарабкаться – вывалиться на этот путь...

— Наверное, у него бы все сложилось бы по этой части, – думал порой Володя, – если бы он не умер так внезапно в конце мая. Совсем молодым. И музыку мы с ним вдвоем тогда так и не послушали.

 

 

 

 

ПРОТИВОРЕЧИЕ

 

Немало есть слов, которые Володе не нравятся. Чересчур умными, слишком многозначительными они ему кажутся. Терпеть он их не может. Одним из таких неприятных словес – словечек – словец – слов для него, для Володи, для брата Сашки, который умер совсем молодым, для мужа молчаливейшей Татьяны-Марины, является слово «противоречие». Никогда не любил Володя «противоречие». Теперь тоже его не любит. Тем не менее, в последнее время, Володе часто  приходится с этим словом сталкиваться.

Володя иногда до конца – до предела – до точки – до покрышки – до вспышки — до тени старого зонта – до набора блестящих латиноамериканских пуговиц, не знал, не понимал истинно и реально, как же зовут отчима-отца или отца-отчима такой неразговорчивой Татьяны-Марины – Пётр Семёнович или Пётр Сергеевич. Но как бы и не звали на самом деле этого не слишком молодого человека с кривой, обезображенной головой, обожающего выпивать за один присест несколько литров твёрдого бретонского чая, он весьма, и весьма, и весьма, нередко, и, даже до омерзения, до отвращения, до рвоты часто, употреблял в речи своей противное и несимпатичное Володе «противоречие». Не только ему, Володе, было оно, это словцо — словечко — словечечко, неприятно-отвратительно-гадостно и противно. Сашка, который умер совсем молодым, тоже его вроде бы не жаловал, не признавал и не  любил.

Пётр Семёнович-Сергеевич, преисполненный удовольствия от безразмерного чаепития, отдыхал. Он вспоминал свою единственную поездку в европейские страны, где несколько лет назад пришлось ему некоторое время для чего-то побывать. Насмотрелся там разного: чемоданчики на колесах, сплошные улыбки, дискотеки на каждом углу, бумажные ботинки, сиреневые панамы, женщины с холёными телами, календари в окнах, много света и слишком уж чисто. Все чужое. Не свое. Не родное. Петру Семеновичу-Сергеевичу заграница упорно и решительно не понравилась. Да, тут ещё немаловажно, что больше за кордоном Пётр Семёнович-Сергеевич так никогда и не появлялся, и ещё не менее значительно-принципиально-существенно, что особенно он намучился тогда, в эпоху своей разовой заграничной вылазки, в Варшаве, когда заблудился на железнодорожном вокзале и плутал по нему с пустым термосом дня два с половиной, не меньше.

– Послушай, Володя, – задумчиво сказал Петр Семенович-Сергеевич. – Не пойму я отчего-то одной вещицы. Вот брат твой, Сашка, умер в конце мая, так? Но какого числа?

– Точно неизвестно. 29-го или 30-го. Или даже 31-го. – мрачно ответил Володя. Он не очень любил говорить про Сашкину смерть. Хотя помнил и думал про нее постоянно.

– Странно всё же как-то, – Пётр Сергеевич-Семёнович покачал своей кривой, обезображенной головой. – Неужели точно неизвестно? Так ведь не бывает.

Володе совершено не хотелось говорить про Сашкину смерть, но он знал, что Пётр Семёнович-Сергеевич всё равно не отвяжется; ведь несмотря на наличие кривой, обезображенной головы, любил отчим-отец Татьяны-Марины обстоятельные и пространные рассуждения.

– Согласись, – скушным, учительским голосом сказал Пётр Семёнович-Сергеевич, – что есть в отсутствии точной даты смерти твоего брата Сашки некоторое противоречие.

Опять противоречие! Опять он слышит это отвратительное слово! Володе не хотелось разговаривать про Сашкину смерть. Откровенно и радикально послать куда-нибудь подальше пожилого человека ему было неудобно. Тем более, что тот был как-никак его родственником.  Не каким-нибудь неизмеримо дальним, а отцом и отчимом Татьяны-Марины, его жены.

– Ну, тут уж… – Володя почти развёл руками. – Теперь-то ничего не поделаешь.

– Конечно, конечно. К сожалению, – последовал очередной качок кривой, обезображенной головы. – Но мне вспоминается, что…

– Что?

– Вот в чём заключается ничуть не меньшее противоречие.

– Какое противоречие? Что ещё за противоречие? Опять это проклятое противоречие!

– Да, да! Именно! Именно противоречие! Насколько я помню… Мне это ещё Татьяна рассказывала…

– Что? Татьяна рассказывала? Но она так редко вообще что-нибудь говорит!

– Да, ты прав, – Пётр Семёнович-Сергеевич опять качнул своей кривой, обезображенной головой. – Но иногда всё-таки говорит. Разве нет? Но не в этом дело…

– А в чём? – растерянно спросил Володя, предчувствуя, что сейчас Пётр Семёнович-Сергеевич снова начнёт что-то говорить про противоречие. Он не ошибся. Тот в самом деле разразился длинной, нескончаемой тирадой, и ненавистное Володе слово «противоречие» повторялось в недрах этой петро-семёновической- сергеевической тирады несколько раз.

– Если я не ошибаюсь, – Петр Семёнович-Сергеевич страстно, решительно и даже дерзко взглянул на Володю, – Сашка родился 29 мая. Или 30-го. И никто, даже родители, не знали точную дату его рождения. И мало того, что не знали, так они ещё всегда её путали! А ему-то, Сашке, брату твоему, было всё равно. Он жил себе и жил. Пока жилось.

– Ну да, так всё и было, – хмуро ответил Володя. – Так и было всё.

Пётр Сергеевич-Семёнович отработанно качнул своей кривой, обезображенной головой, а потом с необычайно экспрессией воскликнул: «Но ведь и точной даты его смерти никто не знает! И умер он тоже в конце мая!»

– Да. 29-го, 30-го или даже 31-го.

– Но разве это не противоречие! – торжественно вскричал Пётр Семёнович-Сергеевич. — Я никогда не сталкивался с таким необычайным противоречием!

Их диалог продолжался ещё некоторое время, а потом неуловимо иссяк. Что очевидно не помешает ему когда-нибудь снова возродиться. Пётр Семёнович-Сергеевич, разумеется, вскоре, опять захотел выпить стаканчиков пять или шесть или восемь твёрдого бретонского чайку. Он стал употреблять чай с потрясающей жадностью, как будто бы вообще ничего не пил и не ел несколько суток подряд.

Володя смотрел на это безудержное чаепитие, и на кривую, обезображенную голову Петра Семёновича-Сергеевича, и вновь, и вновь понимал удрученно, что его брат Сашка умер 29-го, 30-го или даже 31-го мая совсем молодым, и что родился он вроде бы примерно в те же сроки. Володя понимал также, что любитель бретонского чая и обладатель кривой, обезображенной головы был во — многом прав, потому что трудно представить себе что-нибудь более противоречивое. Всё равно не любил – не выносил – не признавал — терпеть не мог Володя это скользкое, это прилипчивое, это  змееподобное слово.

Пётр Сергеевич-Семёнович пил чай. Татьяна-Марина, жена Володи, полусидела неподалеку, в рыхлом древнем кресле. Она совершенно беззлобно молчала. В её молчании не было ни малейшего противоречия.

 

 

КОВЕР-САМОЛЕТ

 

Однажды, в теплый зимний день, Володя и брат его Сашка, который умер совсем молодым, летели на ковре-самолете. Нелишне иметь ввиду вот что: Сашка потом умер совсем молодым, потому что будь он мертвым, он бы на ковре вряд ли полетел, да и Володя едва ли стал бы путешествовать на ковре-самолете с мертвым  Сашкой.

Летели они себе, летели, и сами не знали куда прилетят. Понимали, что наверняка куда-нибудь да прилетят. Лететь им нравилось. Володе, во всяком случае, нравилось. Что и не странно, ведь он постарше был Сашки, который даже и умер-то совсем молодым. Сашке полет нравился чуть поменьше. Он-то зевал, то недоуменно таращился на дольний мир, а иногда даже и поплевывал на него, на мир дольний, сверху. Володя не слишком одобрял плевки брата своего. Поскольку Сашка был помладше его, то Володя относился к плевкам Сашкиным с юмором и с благодушной снисходительностью, понимая, что время все перетрет, в том числе и сашкины поплевывания. Как выяснилось позже чуть, он оказался прав, время воистину в самом деле все перетерло, и где-то в конце мая Сашка неожиданно умер совсем молодым.

 

Ну а летели-то Сашка с Володей на ковре -  самолете ничуть не в конце мая.

Совсем другое время года наблюдалось во время их полета – зима, теплая зима, горячая, жаркая местами зима, чем-то даже напоминавшая нежную, кокетливую, сладострастную  зиму в отрогах каких-то не слишком высоких и зажравшихся южных гор.

— Смотри, Сашка, вот внизу, город наш, — вдумчиво сказал Володя, ощущая себя  необычайно приподнято. — Вон и улица наша, и двор. И дом наш, и балкон даже видно.

Балкон квартиры на первом этаже в самом деле превосходно был виден сверху. Не очень уж высоко летели на ковре-самолете Володя и Сашка, который потом, в конце мая, умер совсем молодым. Как раз в то время, когда Сашка и Володя пролетали над своим домом, на балкон вышел отец-отчим Татьяны-Марины, жены Володиной, Петр Семенович-Сергеевич, он держал в руках стакан – видимо, с твердым бретонским чаем, и благодушно покачивал своей кривой, обезображенной головой. Сашка несколько раз плюнул вниз. Его плевки не долетели до балкона и до головы отчима-отца Татьяны-Марины, молчаливой жены его брата. Володя на этот раз ничего не сказал, он с каждой новой секундой все больше убеждался в том, что время все перетрет. В том числе и Сашкины плевки. Так что если бы даже Сашкина слюна и коснулась кривой, обезображенной головы Петра Семенович-Сергеевича, то Володя никак не отреагировал бы на будто бы неадекватное поведение своего младшего брата.

— Черт, а я деньги забыл с собой взять. И документы, — вздохнул Сашка. — Сигареты теперь не смогу купить.

Володя не очень понимал, где же именно сейчас Сашка хочет купить сигареты и зачем для покупки сигарет нужны документы. Вновь ничего не сказал. Ковер-самолет медленно, полусонно покачиваясь, летел дальше. Неизвестно куда. Внизу расстилался дольний мир, на который время от времени лениво поплевывал брат Володи, Сашка. Который еще не и знал, что скоро, в конце мая, он умрет совсем молодым.

 

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------

ТЫ ТАК НЕ ДУМАЕШЬ?

 

Однажды, в конце сентября, Татьяна-Марина, жена Володи, сказала ему, что ей очень хочется купаться. Володя удивился. Во-первых, Татьяна-Марина, его молчаливая жена Татьяна-Марина, очень редко что-нибудь говорила, а во-вторых…Нет, Володя и сам не знал, что во-вторых, он думал сейчас о совершенно других материях. О каких именно?

Володя не смог бы этого никому объяснить; впрочем, его никто ни о чем и не спрашивал. Так бывает иногда, когда тот или иной человек ничего толком не может объяснить, хотя его никто и ни о чем не спрашивает. Вот и с Володей это произошло. Более того, с ним вообще нередко подобные игры — фокусы – тусовки духа приключались.

 

Итак, Володя был удивлен. Но он знал, он доподлинно знал, что купаться ему не хотелось.

— Тебе не хочется, а мне хочется, очень хочется купаться!  — с вибрациями мелкой истерики повторила Татьяна-Марина...

— Так ведь конец сентября уже, — рассудительно произнес Володя, – Холодновато сейчас в воде.

— Хочу купаться, хочу купаться! – почти рыдала Татьяна-Марина...

— Холодновато, наверное, сейчас в воде-то, — еще более рассудительно повторял Володя.

— Купаться!  Купаться! Купаться!

Володя не слушал ее, он глубоко погрузился в собственные мысли. Если бы сейчас его кто-нибудь бы спросил о чем он думает, то тут уж он в карман за словом не полез! Только некому было сейчас у него что-нибудь спрашивать. Кроме Татьяны-Марины. Которая тоже ни о чем у него спрашивала, а  кричала, что хочет купаться. Громко кричала и даже противно. Только Володя уже всецело погрузился в  размышления и не обращал на вопли Татьяны-Марины ни малейшего внимания.

Он думал. Думал Володя на самом деле сейчас о том, что его брат Сашка, который умер совсем молодым, тоже любил  купаться. На другой берег реки когда-то плавал. Да, было дело. Вот только не часто он, Сашка, купался. Стало быть, и не очень любил. Также Володя думал еще и о том, что, возможно, Татьяна кричит с благословения своего отчима-отца Петра Сергеевича-Семеновича, постоянно покачивающего кривой, обезображенной головой и прославившегося воистину бездонной и безграничной страстью к употреблению твердого, бретонского чая. И еще Володя думал о Дельфии, медсестре из банка. Она, в мутной глубине своей повидавшей виды души считала, что он, Володя, нравится ей больше, чем Сашка. Скорее всего, Дельфия ошибалась.

 

Вот о чем думал Володя, решительно не обращая внимания на слова Татьяны-Марины.

— Купаться, купаться… — бормотала она, — Мне хочется купаться…

— Я тебе не запрещаю купаться,  — очень рассудительно, не менее рассудительно, чем прежде, сказал, наконец, Володя,  — Только ты имей ввиду, что сейчас, в конце сентября, холодновато, наверное, в воде-то. Ты так не  думаешь? Отчего же ты так не думаешь? Почему же ты так не думаешь? Совсем ведь не жарко в воде-то.

Татьяна ничего ему не ответила. Она хотела купаться, купаться, купаться,  и именно сегодня, сейчас, в конце сентября. Больше она ничего не хотела.

— Холодновато, наверное, сейчас в воде-то, — с убийственной рассудительностью повторял Володя, — Ты так не думаешь? Не думаешь ? В самом деле не думаешь? Точно не думаешь?

 

 

ПРО  НЕЛЮБОВЬ

 

Cашка все-таки музыку не любил. Прежде об этом никто не задумывался. Или почти никто. Но после того как Сашка умер совсем молодым, многие обратили внимание на его нелюбовь  к музыке. В том числе и Володя. Он тоже не любил музыку; вернее, он не то чтобы совсем ее не любил, но просто как -то и не очень любил. Володя предпочитал ей, музыке,  совсем другие вещи. Если бы его спросили какие именно, он бы затруднился с ответом. Не нравились Володя подобные разговоры. Сашка, который умер совсем молодым, тоже не любил разговаривать на эти темы. Володя пытался иногда понять — кто же из них больше не любил музыку, он или Сашка; иногда ему казалось, что его нелюбовь к музыке была больше нелюбви Сашкиной, гораздо больше, сильнее и существенней, однако на этом он никогда не настаивал. Его раздражало, что никто прежде не обращал внимания на то, что Сашка не любил музыку. И что только после того, как Сашка умер, многие обратили не это внимание. В том числе и он сам. Последнее обстоятельство раздражало его немного поменьше, ведь в конце концов Сашка, который умер совсем молодым, был его младшим братом, и поэтому Володя, имел полное право не обращать ни малейшего внимания на Сашкину нелюбовь.Тем более, что и Сашка почти полностью игнорировал его, Володину, нелюбовь. Не только к музыке,кстати, но и пельменям, и к малосольным огурцам, и к зубной пасте, и к серым носкам и к полным блондинкам. Ну а в Володя, в свою очередь, совершенно наплевательски относился к Сашкиной неприязни к  худым брюнеткам – Сашка отчего-то считал их похожими на немецких крыс,  –  к полузакрытым форточкам,  к сметане, к отечественным презервативам, к свежему, немного подсушенному хлебу, и к поэзии Валерия Брюсова.

Вообще-то пора уж проставить все точки над так называемым «и»; не ошибется ничуть тот, кто рискнет предположить, что и Сашка, и брат его Володя, не слишком любили друг друга. Даже после того, Сашка отправился в свое последнее, безграничное путешествие, отношение Володи к брату почти не изменилось. Более того, он наверняка знал, что и Сашка не стал бы его любить крепче и больше, даже если бы не умер совсем молодым, а для чего-то продолжал жить. Или если бы умер не Сашка, а сам Володя. Взаимная не очень и не слишком любовь Сашки и Володи почти никак не проявлялась, ведь оба поневоле ощущали, что родственные узы обязывают их если и не к любви, то к чему-то вроде нее. Только вот как называется это вроде, не знали ни Володя, ни его брат Сашка.

Ну а музыка…Володе казалось, что Сашка все-таки не любил музыку больше, чем он. Иногда же Володя считал, что у него лучше, чем у Сашки, получалось не любить музыку, гораздо лучше, но обстоятельно и детально разобраться в этом, после того, как Сашка весной, в конце мая, умер совсем молодым, не было теперь ни малейшей возможности.

 

 

НЕ БОЛЕЕ ТОГО

Сашка упал неожиданно. В апреле или в марте, во время коды зимы. Падать Сашка не любил. Ну а ежели и падал иногда, то, как правило,  заранее знал, что упадет, заранее это чувствовал, и поэтому падать ему не очень было обидно. К тому же он понимал, падая; понимал, чувствовал и ощущал — насквозь, через все, сверх всего — что поднимется он, что встанет, что все преодолеет, что вновь обретет тело его вертикальное положение. Изначальное предощущение падения как бы даровало ему своеобразную неуязвимость. Фактически получалось, что упал – и в тоже время как будто и не упал.

Но и не более того.

Володе же, брату старшему Сашкиному, подобное отношение к падению представлялось несерьезным. Он и сам падал время от времени. Как и большинство людей в его городе. Нечасто, но падал Володя, падал. Ему это не очень-то нравилось. Он, Володя, большую часть времени своего экзистенциального преисполненный не слишком  понятными самому себе размышлениями и заботами, стремился и мечтал – да, никто не знал об этом, но что из того! – вовсе не падать. Никогда и нигде. Надобно  заметить, что Сашка, который впоследствии умер совсем молодым, тоже не любил собственные падения. Он понимал, что немного, весьма немного, в них было хорошего. Правда, предощущения падения, щедро ему дарованные матерью-природой, сами падения значительно облегчали.

Но и не более того.

Так долго продолжалось, не один год. Сашка и Володя падали время от времени – как и многие из тех, кто жил рядом и возле. Они падали – и потом вставали. Падали и вставали, падали и вставали, падали и вставали.

Но и не более того.

Однажды, когда братья приехали в один большой северный город, Сашка упал неожиданно. После чего все же быстро встал. Это произошло на углу Свечного переулка и другой небольшой, не слишком просторной  улицы. Вокруг густо пахло секвоей. Потом, когда они вернулись домой, Сашка с фальшивой и натужной гордостью рассказывал одной незнакомой девушке, которая частично отдалась ему в грузовом лифте, что ему удалось  быстро встать, и что после падения на спазменном углу Свечного и пропахшей секвойей улочки, он сразу – точно сразу! -  понял, что быстро встанет. Девушка эта незнакомая, местами юная, была выше Сашки примерно на полторы – две  головы. Она ничего толком ему не ответила, даже плащ импортный датский не сняла, зато с заученной школярской прилежностью изгибалась в немыслимых любовных позах, неумело и не слишком грамотно, интепретируя на свой лад КАМУ-СУТРУ. Сашка, лениво-полусонно наслаждаясь ее длинным, плотным, дрожащим и гибким телом, предложил поехать в большой северный город с улицей, пропахшей секвойей, и упасть как-нибудь вдвоем. А потом попробовать сразу же встать. Она же лишь что-то невнятное промычала  в ответ.

Но и не более того.

Во время коды зимы Сашка снова упал. Неожиданно. Внезапно. Толком и неизвестно даже где. Потом же, вскоре, он умер совсем молодым. Володя, брат его, думал иногда, что если бы Сашка не упал тогда, совсем незадолго до смерти, то он, может быть, и не умер в конце мая. Таково было Володино предположение.

Но и не более того.

 

 

 

СКАМЕЙКА СИЛЬВИИ

 

В коридоре на улице, возле дома, вечером, часов в шесть или в девять, когда тусклое солнце не то куда-то для чего-то садилось, не то откуда-то зачем-то всходило, Сашка увидел кошку. Ему показалось, будто бы она что-то хочет сказать. До сей поры с кошками Сашке разговаривать еще не доводилось. Он, в общем-то, был не прочь побеседовать с худенькой хвостатой красоткой, напомнившей ему сказку Борга про ливийскую рысь, которая могла в нужное для себя время превращаться в пуму или даже в гепарда, или даже  - по свидетельству тувинских горных пастухов -  в среднего калибра тигра; такие теперь, говорят, в изобилии живут и плодятся в южном Уэльсе. Правда, Сашка не знал, о чем кошка хочет ему рассказать. Если бы Сашка не умер совсем молодым, то он наверняка смог бы вникнуть в неожиданную дилемму, и разобраться что там и к чему. Ведь и учителя начальной школы, и продавцы из обувного ларька, и декан из народного университета, и милиционер из соседнего города, и косоглазый, но добрый и незлопамятный телеведущий — все отмечали Сашкину воспримчивость к новым веяниям. Только худенькая кошка оказалась слепой и безглазой. Как только Сашка сделал нерешительный шаг в ее сторону, она фыркнула и прыгнула на крышу соседнего пятнадцатиэтажного дома. Сашка растерянно выругался и недовольно лег на  скамейку возле входа в его вечно загаженный подъезд. Однако на шаткой дореволюционной скамейке фиолотово-утробного цвета уже лежала леди Сильвия.

— Зачем же вы ругаетесь, когда ложитесь на скамейку, на которой я лежу уже три четверти часа? — спросила, приветливо улыбаясь, леди Сильвия.

Ей понравился этот нестарый еще молодой человек, напоминающий чем-то стрелка из лука на серии гравюр Эскайла; многие, правда, считали голландского графика эпигоном и предпочитали посещать экспозиции других мастеров, пусть и менее известных, зато не столь скупых на проявление собственного дарования. Сашка растерянно почесал лоб. Ему почему-то захотелось о многом рассказать изящной полуодетой леди Сильвии: и о том, как он занимался частичной любовью с незнакомой девушкой в грузовом лифте, и что незнакомая ему возлюбленная в лифте была выше его примерно на две –три головы, и также о том, какими злыми и недобрыми оказались люди на другом берегу реки, и еще про свою мать рассказать, про Таисию Викторовну, в течении тридцати лет подряд занимавшуюся в свободное от основной работы время коллекционированием болгарских обоев, и еще о многом, и еще о другом.

 

— Нет, не стоит мне ничего рассказывать, – смеясь сказала леди Сильвия. -  Я ведь все это знаю!

 

Она хотела было добавить, что известно ей и то, что Сашка умрет совсем молодым, и тут же вспомнила, что Сашка, напомнивший ей стрелка из лука на серии графюр Эскайла, преотлично знает о том же, о чем знала и она, и что еще он знает и о том, что она, леди Сильвия, знает все об этой ветви его знания. Поэтому вскоре они сменили тему так и не начавшегося разговора. Тоже происходило и в дальнейшем, во время их последующих встреч и бесед. До той самой злосчастной майской поры, когда Сашка умер совсем молодым.

 

И даже потом – надеюсь, это никому не покажется странным – все продолжилось, только на несколько другом временном витке; уже скончалось лето, и почти голый октябрь прятался во тьме, и зимняя метель сварливо бушевала вокруг всего, и почти год прошел – или два, или даже три — да и не все ли равно сколько, ведь точно никто не знал и не считал никогда; и возле станции метро «Василеостровская» в большом северном городе по-прежнему, как в прошлом столетии, пахло пирожками с капустой и с мясом, и рваными газетами, а изящная полуодетая леди Сильвия и Сашка, который умер совем молодым, все продолжали и продолжали свои загадочные  беседы. Начатые на дореволюционной скамейке фиолетово-утробного цвета. На той самой шаткой скамейке, на  которой когда-то лежала леди Сильвия.

 

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

 

ИНЦЕСТ

 

Размышляя о непростых семейных раскладах, Володя неожиданно для себя обнаружил, что ситуация попахивает изощренным и многоходовым инцестом.  Его, Володю, с почти юношеских лет являвшегося внимательнейшим читателем Камю, Диккенса и Пруста, (некоторые их романы он даже конспектировал) и хэммиловской «Новейшей Мемории о Мертвых», ситуация с инцестом решительно не устаивала. Еще бы! Ведь ежели Петр Семенович-Сергеевич и в самом деле приходился  отцом-отчимом  молчальницы Татьяны-Марины, и мужем, пусть неважно каким по счету, Таисьи Викторовны, то получалось тогда, что он, Володя, женат на двоюродной, или троюродной, или даже на четвероюродной сестре своего брата Сашки, который умер совсем молодым.

Надо ли объяснять кому-нибудь дополнительно, что сестра Сашки являлась в точно таких же пропорциях и Володиной сестрой? Ежели Петр Семенович-Сергевич был только отчимом Татьяны-Марины, то все равно, и в этом варианте имелось немало неприятных, сомнительных нюансов. Даже и вне зависимости от преждевременной Сашкиной смерти. Володя фактически все равно и прежде был, — так уж получалось! — и теперь по-прежнему оставался, связанным узами брака с достаточно близкой своей родственницей.

Или… По странному стечению обстоятельств, Петр Семенович – Сергеевич с кривой, обезображенной головой в самом деле был не только отчимом и отцом Татьяны-Марины, молчаливой жены Володи, но и третьим мужем Таисьи Викторовны, матери Сашки, успешно, лет тридцать, примерно подряд, занимавшейся коллекционированием болгарских обоев в свободное от основной работы время. Поскольку Володя был братом Сашки, который в конце мая умер совсем молодым, то стало быть, Таисья Викторовна являлась и его, Володиной матерью. Так, во всяком случае, считали некоторые и многие. Володя редко виделся с Таисьей Викторовной. Десять — пятнадцать, ну тридцать, ну пятьдесят раз  в неделю…Только никак не больше. Поэтому он не был уверен, что именно она, погрязшая в болгарско-обойном собирательстве, и есть его мать. Сашка, когда Володя начинал разговор про скользкие семейные материи, отделывался совершенно неуместным в данном раскладе шутливым тремором нижней губы. Ему-то явно было все равно. Наверное, если бы он не умер совсем молодым, то переменил бы со временем свое наплевательское отношение к неясным изгибам родственных связей на что-либо более конструктивное.

Диалог Володи с почтенным Петром Семеновичем – Сергеевичем также не дал осмысленных результатов. Во — первых, тот не знал и не помнил, каким он был по счету мужем Таисьи Викторовны – пятым, вторым или на самом деле третьим, а во-вторых, с нескрываемой  гордостью считал, что безусловно приходится не слишком  разговорчивой Татьяне и отчимом, и отцом. Володю это просто бесило! Он хотел в сердцах сказать Петру Семеновичу-Сергеевичу, что безоставочное употребление твердого бретонского чая плюс покачивание нон-стоп кривой, обезображенной головой не могут быть панацеей от бездонных бытийных проблем. Не могут, не могут! И никогда, черт подери, не могли!

Просчитать в полной мере степень кровосмесительности  противоестественного родства  у Володи не получалось, потому что ни Петр Семенович-Сергеевич, ни Таисья Викторовна, и уж ни Татьяна-Марина, безмятежно плавающая по — своему молчаливому морю  — никто, совсем никто, ни де-факто, ни де-юре не мог разрешить его кошмарные подозрения. Володе хотелось встать на четвереньки и завыть. Он так и сделал: вышел на балкон и протяжно, надсадно взвыл.Через некоторое время послышалось неодобрительное урчание соседей по дому. Им отчего-то не слишком понравились звуки, доносившиеся с Володиного балкона. Да и ему самому его взвывание ничуть не помогло.

— Вот только инцеста мне не хватало! – уныло говорил сам себе  Володя,  — Вот только инцеста…Вот только инцеста…

 

Где-то в горящем пригороде звучала музыка, нечто среднее между BEATLES, CREAM, SLADE и BIORK. Индиферентно наступал вечер. Вроде хотелось есть.Только вот толку ни от музыки, которую он больше не любил, чем любил, ни от безликого осенне-летнего вечера, ни от не менее безликого предстоящего ужина — сырые чилийские сардельки, вареный польский лук, толченый китайский  хлеб, немецкий желтый чай, и красная украинская соль — не было никакого. Володя понял, что впервые, пожалуй, он завидует Сашке, который в конце мая умер совсем молодым.

 

 

ЯКОБСЕН LIFE 1

 

Однажды поздней осенью высшие и средние полицейские чины – вице-полковник, экстра-генерал, обер-сержант и прочие, поручили дознавателю Якобсену выяснить, таким ли уж молодым был Сашка. Который, как принято было считать, умер весной  совсем молодым. Проблема заключалась не только в том, что по мнению многих людей, в частности, женщин разного возраста, покойный Сашка был не так уж и молод; кстати, такого типа информация просочилась и в прожорливо-бесприципные сферы масс-медиа. Это -  во-первых. Вторым же аспектом, побудившим высше — средние чины приступить к дознанию, стало ничуть не лишенное реальных оснований  предположение о возможном негативном воздействии некоторых иерархических структур на отдельных индивидуумов. Было, было тут чем заняться.

Дознаватель Якобсен с решительным рвением взялся выполнять порученное ему задание. Он был не молод, и не стар, работу свою любил, получал немного, однако денег попусту не расходовал. Экономил. Копил. Накопленное тратил, в основном, на лекарства, потому что часто болел. За последние годы Якобсен перенес тулляремию, желудочный грипп, гнойный гайморит, бруцеллез, стоматит-прим с осложнением, а из острых и респираторных он практически не вылезал. Еще где-то он умудрился подцепить так называемую «южную гоноррею», хотя с женщинами общался редко, разве что только по производственной необходимости. Многие считали, что, судя по фамилии, Якобсен немец по национальности, или швед, или эстонец, или, в крайнем случае, еврей. Они ошибались. Якобсен был португальцем. Женщины, об этом узнававшие, отчего-то иногда дико возбуждались, и порою хотели немедленно вступить с ним в похотливую интимную связь. Где угодно. Когда угодно. Так было, например, с начальницей отдела кадров полицейского офиса, где служил Якобсен, и ему с трудом удалось удрать из ее кабинета, стены которого были густо увешаны репродукциями Левитана, открытками Сергеева и порнографическими постерами.

Дознание Якобсена продвигалось медленно. С трудом. Все действующие лица, с которыми он встречался, ничего полезного и значительного не могли ему сообщить. Или просто не хотели? Тем не менее, Якобсен не унывал и продолжал свой нелегкий, в чем-то даже опасный труд. Да, нелегко было. Но он хорошо помнил накрепко заученную еще с детских юных лет пословицу – «Не так живи, как хочется» — и работал. Жалко было только, что приближались его законные отпускные пять дней и отказываться от отпуска, как на протяжении предыдущих семнадцати лет, ему теперь не хотелось; Якобсен планировал во время отпуска подлечиться немного, пройти короткий, экстремальный и насыщенный курс локальной терапии, дабы окончательно избавиться от последствий локальной венозной гематомы на правом бедре. Он собирался поехать в Бейстегуи. Там, в теплом  зарубежном городе, в столице Страны Грез, очень качественно и круто было налажено медицинское дело, недаром ведь в уютных пансионатах Бейстегуи и окрестностей постоянно лечилось примерно около трех миллионов человек из разных стран Земли.

Только вот поездка туда, похоже, и вовсе ему не светила. Ничего не поделаешь, работа. Якобсен уж встречался с Володей, но тот был мало расположен к разговорам о своем брате Сашке, который умер совсем молодым. Ничего полезного Володя не сообщил. Беседовал Якобсен и с Володиной женой Татьяной-Мариной, только она почти все время молчала. Ее отец-отчим Петр Семенович-Сергеевич, напротив, с воодушевлением и энтузиазмом отреагировал было на якобсеновское предложение о столь важном для дознания диалоге, однако ему неожиданно привезли накануне немаленькое количество новейшего сорта твердого бретонского чая, и он во время встречи с Якобсеном ухитрился выпить около четырнадцати с половиной стаканов этого – как он уверял, крайне полезного и вкуснейшего напитка, – а до всего остального ему, похоже, и вовсе дела не было. Ну да, разумеется, Петр Семенович-Сергеевич еще беспрестанно покачивал во время встречи с Якобсеном своей кривой, обезображенной головой. Процессу дознания это помочь не могло. Другие еще были другие встречи и беседы: с медсестрой Дельфией, с Романом Майсурадзе -  хозяином ковра-самолета, на котором Володя и его брат Сашка, который умер совсем молодым, иногда летали над городом, с изящной полуодетой леди Сильвией, и даже с незнакомой юной девушкой, частично отдавшейся Сашке в грузовом лифте.Еще с кем-то. Еще вроде бы с кем-то. Но все равно, поезд дознания шел куда-то не туда. Вернее, он вообще никуда не шел.

ЯКОБСЕН LIFE  2

 

Едва ли не самой важной,  и уж точно более чем  значимой,  должна была стать встреча дознавателя Якобсена с Таисьей Викторовной, матерью Сашки, который умер в конце мая совсем молодым. Встретились они. Сначала Таисья Викторовна долго переодевалась, причем

в гостиной, на глазах у изумленного и шокированного Якобсена. Она натягивала колготки, примеряла различные лифчики и даже спросила у него, смеясь, какой из них он советует ей надеть сейчас. Якобсен не знал, в самом дел не знал. Ему очень давно не доводилось видеть раздетых женщин, разве что на пляже, куда иногда приводила его витиеватая тропа дознавательской работы. Таисья Викторовна угостила Якобсена чаем, правда не твердым бретонским, а обычным, не очень вкусным, названным в честь какой-то мертвой индийской принцессы, и они начали разговаривать о Сашке. В первую очередь, о том, сколько же ему было лет, когда он умер совсем молодым. Таисья Викторовна – она предложила Якобсену называть ее просто Тасей  — сказала, что точную дату Сашкиного рождения она не помнит, да и не знала ее толком никогда, а что ей, Тасе, нет и сорока. Якобсен удивился. Получалось, что ежели Тасе (то есть, Таисье Викторовне; Якобсен не любил, терпеть не мог излишне фамильярного обращения) сейчас в самом деле лет тридцать семь-тридцать девять, то тогда Сашке, который умер совсем молодым, было в момент преждевременной его кончины не больше двадцати. А может быть, даже и не больше шестнадцати-семнадцати. Или девятнадцати. Тем не менее, все эти возрастные вариации запросто соответствовали характеристике «совсем молодой».

Сам же Якобсен был не стар и не молод, но постарше Таисьи Викторовны. Он хотел было спросить у нее о возрасте отца Сашки, однако тут она стала раскладывать на полу многочисленные рулоны с превосходными болгарскими обоями, сделанными вроде бы или из темного целофана или из старой змеиной кожи.Якобсен прикинул:  она сказала, что уже  тридцать лет подряд в свободное от основной работы время занимается коллекционированием болгарских обоев, то, стало быть…Нет, не складывалось! Пусть сейчас Таисье Викторовне около сорока лет – тридцать пять, тридцать восемь, неважно сколько, но тогда получалось, что собирать обои она стала, будучи маленькой девочкой, учащейся начальных классов. Кем же она могла в то время работать? Где? И кем, и где она работает сейчас? Неужели ее основная работа не изменилась за тридцать долгих лет?

 

Забегая на несколько стадий вперед, нельзя не заметить, что Тася не имела ни малейшего представления португальском генезисе Якобсена. В отличии от тех женщин, с которыми он иногда пересекался на своей нелегкой дознавательской службе. Нет, Таисья Викторовна ничего не знала об этом. Поэтому, несмотря на остро эротизированную примерку разнообразных лифчиков, она не возбудилась и отнюдь не намеревалась вступить с Якобсеном в интимную связь где-нибудь здесь, на территории своей просторной, заваленной болгарскими обоями гостиной. Или в других местах и пространствах.

 

 

ЯКОБСЕН ЛАЙФ 3

 

Якобсен запутался совершенно. Такого сложного дознания у него никогда еще не было. Еще два – два с половиной часа он провел у Таисьи Викторовны, но не продвинулся ни на шаг; Тася шуршала обоями, кокетливо смеялась, а потом резко и даже зло сказала, что ей уже пора идти на работу, и поэтому она решительно не видит никакого смысла в дальнейшей беседе. Что ж,  он ушел. Якобсен был хорошим, опытным, придирчивым дознавателем, но при этом совершенно неискушенным и по-детски наивным в тонких, извилистых вопросах плотского взаимоотношения полов, и к тому же он не имел ни малейшего представления о прелестях и достоинствах болгарских обоев...

Якобсен уныло брел по кривому и грязному центральному проспекту — мимо весны, мимо осени, мимо офисов и обменников, мимо лысеющих старых рокеров и многочисленных аптек, в соответствии с последними зарубежными ноу-хау торгующих обувью и овощами. Иногда наблюдались и обратные процессы, то есть, при большом желании в обувных магазинах и ларьках, и на овощных развалах, можно было достать некоторые лекарства. Только печального Якобсена это совершенно не интересовало. Он не знал, он впервые не понимал, куда же и как пойдет дальше поезд дознания. Тупик, просто тупик какой-то! Ведь если Тасе, или Таисье Викторовне было в самом деле тридцать восемь или даже тридцать шесть, то ее сыну Сашке, который умер совсем молодым, могло быть и пятнадцать, и даже триннадцать, и восемнадцать, и даже двадцать лет. Ну, в крайнем случае, двадцать два — двадцать четыре года. Но не больше. Потому что если бы ему было двадцать пять, то не было бы никаких оснований считать, что он умер таким уж совсем молодым, и Таисья Федоровна (тьфу, то есть, Викторовна!), тридцать лет занимающаяся коллекционированием болгарских обоев, никак не могла иметь сына, которому было бы больше двадцати трех. Иначе выходило, что Сашку она родила, когда ей самой было от двенадцати до четырнадцати. Теоретически это, разумеется, возможно. Но как же тогда быть с Володей? Ежели он в самом деле был старшим Сашкиным братом?

Сомневаться в этом не приходится, с таким же успехом, — думал усталый Якобсен, — можно сомневаться в существовании Солнца, Луны и Земли. Пусть Володя был ненамного старше Сашки, лет эдак на пять-шесть, то получается, что его, Володьку, она родила, будучи десятилетней девочкой? Несколько маловато…

 

Якобсен остановился. Попробовал мыслить последовательно. Итак, предположим, что Сашке, который умер совсем молодым,  было девятнадцать лет. Хорошо. Это вписывается в категорию «совсем молодой». Далее. Володя был старше на пять, на шесть лет – значит, ему было в момент смерти Сашки двадцать четыре года. Или двадцать пять лет. Годится. Таисье же Викторовне, выходит, было в период Сашкиной смерти не более пятнадцати. Но если она уже тридцать лет занималась коллеционированием, то…

Якобсен даже и не заметил, как оказался в свое родном полицейском офисе, в коридоре возле главного дежурного ундерштаба, метрах в пяти от входа в кабинет генерала «Твою Мать». Вообще-то у экстра — генерала, возглавляшего конторой, в которой служил дознаватель Якобсен, была другая фамилия, более привычная. Однако на протяжении многих десятилетий доблестного экстра-генеральского руководства, за ним как-то незаметно неуловимо закрепился лейбл «Твою Мать», поскольку  именно эти два слова составляли основную содержательную линию его речевых  высказываний.

Якобсен не собирался заходить к экс-генералу, ведь докладывать ему не о чем было. Но в этот миг «Твою Мать» неожиданно вышел из кабинета.

— Якобсен, твою мать, — добродушно сказал он, — Ну что, твою мать, как там у тебя, твою мать, дела идут, твою мать, с этим, твою мать, Сашкой, который, твою мать, умер совсем молодым?

— Да идут как-то, — неуверенно ответил Якобсен. — Как-то идут, да…как-то…идут дела, идут…Да…

Генералу «Твою Мать» ответ дознавателя Якобсена не понравился.

— Твою мать,  — недовольно прорычал «Твою Мать», — Я вот только, твою мать, домой, твою мать, собрался, а у тебя, твою мать, вроде бы как хреново дела идут, твою мать, а? Ну, заходи, заходи, твою мать, расскажешь, твою мать, что там еще за проблемы, твою мать.

И дознаватель Якобсен с трепетом и с страхом зашел в просторный, как Дворцовая площадь, кабинет генерала «Твою Мать». Путаясь в прилагательных, в глаголах, в местоимениях с деепричастиями, он рассказал своему суровому начальнику все, о чем думал, когда шел мимо весны, мимо аптек, мимо всего, по грязному и кривому центральному проспекту. Рассказ Якобсена ничем не обрадовал «Твою Мать».

— Твою Мать! – ревел «Твою Мать»,  — Да что из того, твою мать, что эта блядовитая Таисья Викторовна, твою мать, родила Сашку или, твою мать, Володю, в двенадцать лет! Да хоть в десять, твою мать, хоть в пять!

— Да, конечно,  — испуганно согласился Якобсен. — Но если учесть, что Володя старше Сашки, который умер совсем молодым лет на пять или шесть, то тогда ведь…

— Твою мать! – «Твою Мать» совсем рассвирепел. — Твою Мать! Твою Мать! Твою Мать!

Якобсен стоял перед генералом и дрожал. Если бы «Твою Мать» кричал хотя бы немного потише, то дрожащий и перепуганный дознаватель мог бы сказать ему, что если Тасе в самом деле было тридцать восемь или даже тридцать шесть лет, то тогда получается, что Сашку, который умер совсем молодым, она родила в двенадцать или даже в десять, а его старшего брата Володю в шесть… Незаметно для себя самого он вдруг стал громко кричать, он уже не слышал «Твою Мать», не обращал внимания на его рев, ему уже все равно было, знает ли «Твою Мать», что Тася в течении тридцати лет в свободное от основной работы время занимается коллекционированием болгарских обоев, и что она в течении пятнадцати минут примеряла у него на глазах свои  лифчики, и что он, дознаватель Якобсен, никогда не был в Болгарии, и что он честный человек, и что плевать он хотел и на эту Болгарию, и на Румынию, и на Сербию, и на Грецию, и на прочие южные европейские страны, в которых тоже никогда не был, и что в отпуск он поедет только в Бейстегуи, только в Страну Грез, в Страну Грез, в Страну Грез…

Потом Якобсен упал. Упал и захрипел. «Твою Мать» в каком-то священном ужасе смотрел на упавшего дознавателя. Изо рта Якобсена вытекла тоненькая струйка крови, и перерезав красной линией тщательно выбритую, худенькую левую щеку, сползла на старый  потрескавшийся линолеум.

— Твою Мать…растерянно и тихо сказал «Твою Мать», а потом закричал: — Врача, врача надо, твою мать! «Скорую»! Твою мать!

Он подошел к Якобсену, взял его руку, нащупал хрупкую, рвущуюся, угасающую веточку пульса. «Скорая» приехала довольно быстро, минут через девяносто, но бывалый экстра-генерал еще до приезда врачей понял, что никакая  помощь дознавателю Якобсену теперь уже не требуется.

Через два дня Якобсена похоронили. Немного было народу на его похоронах. «Твою Мать» хотел было проводить преданного службе дознавателя, но накануне напился горькую и поэтому в день похорон никуда пойти не смог. Решили дать знать о смерти Якобсена его родным, только их адресов никто не знал, и даже в бездонной центральной картотеке не нашлось информации о якобсеновских родственниках. Получалось, что как бы и не было никогда дознавателя Якобсена, португальца по национальности. Компьютерщики сделали запросы через поисковые системы типа Яндекс, Рамблер, Апорт, но везде получили один скупой ответ: Error. Полный и сплошной Error.

Прошло некоторое время. Пять дней, две недели, три месяца, полтора года. Может быть, и больше. Иногда шел дождь, иногда светило солнце.О дознавателе Якобсене забыли. Менялись политические партии и хит-парады. Еще что-то менялось. Пин-код иногда не срабатывал. Однажды, трезво оценив происходящее и детально проанализировав гипотетическое негативное воздействие некоторых априори антиобщественных иерархических структур на  постоянно выпадающих из общей колеи отдельных индивидумов, высшие и средние полицейские чины вновь поручили разобраться другому, живому пока еще дознавателю, в ситуации с Сашкой. Который умер весной, в конце мая, совсем молодым.

 

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------

СНОВА СИЛЬВИЯ

 

Володя, брат Сашки, который умер совсем молодым, не был знаком с леди Сильвией. Что-то прежде рассказывал ему про нее Сашка, только не запомнил он его рассказ. Вернее, Володя думал, слушая путаные речи младшего своего брата, что Сашка опять, снова, как всегда, как обычно, говорит, несет, гонит какую-то ерундовую несусветицу. Нередко, даже очень часто,  так бывало.

Сначала Володя немного удивлялся  рассказанным Сашкой историям. Но, как правило, не подавал вида. Потом поменьше стал удивляться. Ну и вида, соответственно, тоже не подавал, тем более, что для подачи вида все меньше и меньше было оснований.  К тому же изрядно надоело Володе слушать Сашкины рассказы про его мелкие амурные игрища. То в лифте кто-то частично ему отдастся, то он в трамвае кого-то изнасилует. Правда, о том, что Сашка изнасиловал Дельфию  в забитом пассажирами трамвае, рассказывала Володе и сама Дельфия. Но он все же мало ей доверял. Хотя и догадывался, что нравился Дельфии больше Сашки. Который умер совсем молодым.

А леди Сильвию Володя встретил в лифте. Изящная  женщина, полуодетая. Да, конечно, Сашка многого не понимал, и многое делал неправильно, однако вкус у него, конечно, был. Только вот как же леди Сильвия не мерзнет в таком одеянии? Сейчас ведь не жарко, осень. Или зима сейчас? Или лето? Или весна?

Володя запутался в карте времен года. Но он понимал, что в такой легкой одежде в любое время года можно простудиться по полной самой схеме. В общем, удивился, но вида не подал.

— Нет, я совсем не боюсь простудиться,  — приветливо улыбаясь, сказала леди Сильвия. — Мне никогда не бывает холодно.

Володя внутренне удивился. Вида ни в коем случае не подал. Всякое ведь бывает. Лифт остановился, что-то загудело, заскрипело и затрещало. Володя вновь внутренне удивился. И опять не подал вида. Потом, содрогнувшись немножечко несколько раз, лифт снова поехал, правда не вниз  — как, собственно, и нужно было Володе, а вверх. Володя снова внутренне удивился.

— Вы не беспокойтесь, — продолжала улыбаться изящная и полуодетая леди Сильвия.– Лифт в итоге поедет туда, куда вам нужно.

В самом деле, лифт снова остановился, опять раздались скрип и треск, потом их вновь сменило легкое содрогание и началось движение вниз, в изначально заданном Володей направлении. Володя еще раз удивился внутренне. Снова  вида не подал. Он хотел спросить у леди Сильвии о чем-то, и тут же понял, что не знает о чем говорить. Или знает, но не может. Или даже может, но все-таки не знает. К тому же у него все равно ничего не получалось, вместо слов выдавливались разные нелепые междометия.

Сильвия, леди Сильвия улыбалась. Володя, старший брат Сашки, который умер совсем молодым, вдруг осознал, что увидев изящную полуодетую леди Сильвию в лифте, он сразу понял, что ее зовут леди Сильвия. Да, конечно, слышать-то он про нее слышал что-то от Сашки, но вот видел впервые. Володя по-новой сильно удивился внутренне. Опять-таки вида ни капельки не подал.

— Вы хотели говорить о чем-то, — леди Сильвия смотрела прямо ему в глаза, но в тоже время и сквозь него,  — Но вы не знаете,  о чем говорить. Это очень часто бывает, даже и в Бейстегуи.

— Бейстегуи? Где это?

— Бейстегуи – это чудесный город в Стране Грез.

— Страна Грез? Что еще за Страна Грез такая ? Где она находится, эта страна?

Но Сильвии, изяшной, полуодетой леди Сильвии, уже не было в лифте. Володя автоматически не подал вида, хотя и удивлен был немало.

Кабина минут через одиннадцать, примерно, доехала до первого этажа. Володя ехал, удивленный, упорно не подающий вида,  и вертелся на месте, пытаясь понять, куда же подевалась эта странная, ни на кого не похожая женщина. Которую прежде он никогда не видел. Которая, тем не менее, все вроде бы все знала и про него, и про Сашку, который умер совсем молодым.

Где же она, Страна Грез?

Как туда можно попасть?

Большая ли это страна?

Как найти в ней город Бейстегуи?

Володе никто ничего не ответил, ведь Леди Сильвия исчезла. Он вышел из лифта. На улице, возле входа в его подъезд, догорала чья-то машина. «Волга» или «Рено»? Не понял. Не разобрался. Не удивился. Поэтому и вида не подал. Да и снова некому было подавать вид. Володя пошел по радикально сужающемуся бульвару и постоянно, ничуть не поддавая при этом вида,  оглядывался.

Никого. Нигде. Никто.

 

 

ССОРА

 

Володя, старший брат Сашки, который умер совсем молодым, часто вспоминал о том, как в прошлом году Сашка со всеми перессорился. Сашка сам Володе об этом рассказывал. Володя ему не верил. Сашка, однако, каким-то образом почувствовал Володино недоверие, и потом  поссорился  и с Володей. Ссора братьев продолжалась около четырех месяцев. Нельзя сказать, что они во время размолвки совсем не разговаривали. Нет, они, разговаривали – и пурпурное пиво пили вместе, и синее вино, и сухую перцовку, и черную водку, и даже коньяк – красный, айзербаджанский, семидесятипятизвездочный —  как-то перед завтраком «по чуть-чуть» отведали. Ходили зачем-то в кино. На концерт внежанровый однажды вместе пошли. Только все равно, их отношения были далеки от нормы.

Уже потом, гораздо позже, Володя часто вспоминал про эту ссору. Ему казалось, что ее могло бы и не быть. Иногда Володя пытался вспомнить, с кем же тогда Сашка еще поссорился. До того, как поссорился с ним. Нет, не мог вспомнить. Да, Сашка ему сам рассказывал, что перессорился со всеми, но с кем конкретно, он так и не сказал.

Может быть, не со всеми?

Может быть, ему только казалось, что со всеми?

Только выяснить теперь точно, со всеми ли тогда Сашка перессорился или не со всеми, уже невозможно. По ряду причин. Володя даже спрашивал об этом у общих с Сашкой знакомых, однако толком ему, увы, никто ничего не сказал. Тогда Володя пришел к выводу, что странным, очень странным,  человеком был его младший брат Сашка. Который умер совсем молодым.

 

 

ВОКРУГ  КОВРА

 

Cашка, который умер совсем молодым, и Володя, его старший брат, летали иногда на ковре-самолете. Нечасто. Но летали. Хозяином и единоличным владельцем самолетного коврика был Роман Майсурадзе – личность отчасти экзотическая, в меру темпераментная и как бы гостеприимная; никто, впрочем, никогда не был еще у него в гостях, да и сам он не имел абстрактной гуманистической привычки кого-нибудь приглашать к себе в гости. Тем не менее, в кругах неких узких до сих пор бытует мнение, что Сашка, который умер совсем молодым, был не прочь зайти к Роману в гости, причем без приглашения,  и побаловаться его же, романовским и майсурадзевским,  сухим вином. Тогда как Володя, старший его брат, вваливаясь к тому же Р. Майсурадзе, по мнению все тех же узких кругов, предпочитал употреблять более крепкие, и тоже не с собой принесенные, напитки. Однако вовсе не о том песня поется…

В контексте разнообразнейших легенд, в натурально дионисийском изобилии бурливших вокруг Романа, —  кстати, рост его едва ли превышал один метр сорок шесть или сорок восемь сантиметров, было как дважды два известно, что самолетный ковер достался ему в наследство от независимого деда. Но был ли на самом деле Автандил Майсурадзе, Ромкин дед, таким ли уж априори независимым?

Похоже, что да.

Ведь он, Автандил Майсурадзе, в меру безбедно жил, да и по день сей живет на склоне багряного холма, заколдованного кем-то из пришлых людей в еще середине прошлого века. Заколдованный холм находится не в каких-нибудь заповедных и беспредельных горных лабиринтах, а в местах гораздо более доступных, приблизительно в ста двадцати трех километрах к северу от Поти. Седоусый Автандил ничуть не уступает своему внуку в накале темперамента – это во-первых, а во-вторых, он, доподлинно, в самом деле как был, так и теперь остается супернезависимым. Потому что от него ничего уже не зависит. Осведомленные узкие круги считают, что так было всегда.

 

 

МОРОЖЕНОЕ ПРОЗЕРПИНЫ

 

Не хотелось, совсем не хотелось Сашке умирать в конце мая. Нет, не хотелось! Он, которому так скоро, 29-го, 30-го или 31-го, предстояло посетить тот свет совсем молодым, бесцельно и вяло, и сгущенно-уныло бродил по городу. У входа в кинотеатр «Убой» торговала мороженым стройная и коренастая Прозерпина. Пломбиры, трубочки, эскимо. Сашка учился  с Прозерпиной в одном классе и они уже тогда время от времени любовничали. То на переменке, то во время сбора макулатуры, а однажды даже во время контрольной по математике, которую они оба больше не знали, чем не любили. Как-то им даже удалось немножко полюбовничать в самом начале выпускного бала. А потом и в конце того же бала. Теперь же, после того как замшелый школьный бугор остался позади, они виделись пореже.

— Значит, и не надобно больше – думала иногда, в основном, по ночам  Прозерпина. — Значит,  и ни к чему. Значит, сколько есть, столько есть.

 

Негромко повторяя про себя вслух это мудрое выражение, Прозерпина неосознанно цитировала любимейшее высказывание своего отца, старшего инженера Дедикова, который энное количество лет назад нашел себе жену, то есть, ее, Прозерпинину мать в Калифорнии, и даже для чего-то вывез ее оттуда сюда. Понимая, что Джейн Вольфбраун (это была ее девичья фамилия его жены, Дедиковой-то она стала потом, после брака) привыкла к более гармоничной и к более обеспеченной жизни, старший инженер трудился одновременно на восемнадцати работах, и постоянно, иногда причем без малейшей тени здравого смысла, повторял излюбленное свое выражение  про «сколько есть».

Сашка подошел к Прозерпине, легонько поцеловал ее в затылок и ласково похлопал по элегантной, широкой спине. Пожевал трубочки и брикеты. Ничего…А вот эскимо ему сегодня не понравилось и он его выплюнул. Случайно совершенно плевок попал прямо под ноги бегущим трусцой спортсменам, некоторые из них поскользнулись и упали. Один из упавших  разбил голову, несильно полилась кровь. Однако Сашке, которого все же немного, хмурой  голодной крысой, подгрызала мысль, что скоро, в конце мая, он умрет совсем молодым,  падения  любителей бега трусцой были безразличны.

 

— Дедиковой, что ли, рассказать, — подумал Сашка, — О том, что скоро, в конце мая, я умру совсем молодым…Так ведь все равно не поверит.

 

Сашка не стал ничего Дедиковой рассказывать. Он, вместо этого, умело и сноровисто  пристроился сзади и они с приятной слаженностью стали любовничать. Как ни странно – хотя, ничуть и не странно – торговля мороженным не стала от их любовничанья хуже или убыточнее; люди, одуревшие от просмотра очередного модного фильма «Свадьба сломанной вилки», с энтузиазмом подходили к Прозерпине и охотно покупали трубочки с брикетами. А вот эскимо уже не осталось, ведь Сашка, которому скоро как бы предстояло умереть молодым, уже частично употребил последнюю эскимосину и выплюнул ее остаточные  фрагменты под ноги разнополым  любителям  легкоатлетического тренинга.

День лениво подходил к концу. Экс-кинозрители и просто люди проходили мимо и покупали мороженое у стройной Дедиковой, немножко наклоненной из-за Сашки вперед. Коренастая, стройная  Прозерпина была довольна – и торговлей, и Сашкой. Сашке тоже было неплохо, на некоторое время он даже забыл о том, что скоро, в конце мая, он умрет совсем молодым. Или, может быть, все-таки не умрет? Но выяснить — проверить – разобраться и уточнить это было совершенно не у кого.

 

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

 

ВНУШИТЕЛЬНЫЙ ДИПЛОМАТ

 

Роман Майсурадзе, внук седоусого и супернезависимого Автандила родился в ветреной Гортелии. Непосредственно в Грузии он жил только в глубочайшем детстве, да и то не больше двух с тремя четвертями недель. Не сложилось, совсем не сложилось у Романа подольше и побольше побывать на своей исторической Родине. Винить в том некого, кроме Виндави Майсурадзе. Его, Ромкиного, отца.

Собственно, Виндави был бы и совсем непрочь отвезти сына в Грузию – в Сухуми, в Кутаис, к дедушке на холм, в Гордзи или хотя бы в патриархально-провинциальное Скляни. Да все не получалось никак. Некогда было: дела, командировки, работа, рождение новых детей и прочие,  прочие, прочие привычные и неизбежные бытовые реалии. Вот и приходилось юному Роману Майсурадзе вместе со своим  папашей колесить по миру. Не ошибется ничуть тот, кто заметит, что Виндави Майсурадзе был во всех отношениях видным и заметным дипломатом. Именно он способствововал в одно из предыдущих десятилетий канувшего в Лету столетия, быстрейшему разрешению острого пограничного конфликта между Зимбабве, Польшей и Норвегией. За что и был награжден парой-тройкой-пятеркой-десяткой натуральных золотых орденов.

Из-за своего внушительного веса, Бог знает для чего ему дарованного, Виндави Майсурадзе на ковре-самолете ни разу не летал. Боялся, что автандиловский коврик не выдержит его, упадет. Разумная предосторожность. Ведь вес Виндави Майсурадзе постоянно возрастал, увеличивался, приближался уже к четырем центнерам, а в конце мая, в тот самый день, когда Сашка умер совсем молодым, заметный, видный, знаменитый  дипломат весил уже 401 килограмм и сто двадцать шесть грамм. Самое же удивительное в этом сегменте нашей истории, что ни Сашка, ни его  брат Володя, никогда не видели Виндави, и даже не имели никакого представления о нелегком земном пути  внушительного дипломата. Он же, в свою очередь, тоже никогда не видел Сашку с Володей.  Но ежели Володю он еще мог когда-нибудь увидать – чисто теоретически, разумеется, то вот Сашку-то едва ли. Потому что Сашка, как известно, умер весной, причем умер он совсем молодым.

 

ГЕНЕРАЛ «ТВОЮ МАТЬ» И ЕГО ПРОБЛЕМЫ

Экстра-генерал «Твою Мать» многим был недоволен. И в целом, и по отдельности. Время,  с присущим ему  безразличным цинизмом куда-то там шло, однако выяснить был ли таким уж молодым Сашка, который якобы умер совсем молодым, пока еше не удалось. Да и средние с высшими полицейские чины по-прежнему требовали разобраться с не лишенным резона предположением о возможном негативном воздействии некоторых иерархических структур на выпадение из общей колеи отдельных индивидуумов. Первая часть общей задачи, более конкретная, генералу «Твою Мать» нравилась, ведь именно пристальное, фундаментальное изучение-наблюдение, этот проницательный, абсолютный и тотальный контроль и составлял несгибаемый, нерушимый стержень его работы. Тогда как все эти, твою мать, выяснения о возможном, твою мать, и еще о негативном воздействии на  выпадение из общей, твою мать, колеи отдельных индивидуумов, твою мать…нет, тут генерал «Твою Мать» не совсем врубался, и даже совсем не врубался ,что же нужно было делать.

Наблюдение, контроль, розыск – это понятно, это как бы дело святое. А вот всякие там теоретические выкладки, разные, твою мать, структуры, индивидуумы, негативные воздействия – это было для эстра-генерала делом чужеродным, заумным и неясным. Ну да, генерал «Твою мать» понимал как бы, что эти, твою мать, теоретические мастурбации, смогут стать реальными и убедительными, после того, как розыскные, контрольные и дознавательные работы будут завершены. Но начальство-то высшее,  и среднее, все равно хотело и даже требовало, чтобы подразделение экстра-генерала не только занималось контролем и дознавательством, еще оно хотело, высшее и среднеее начальство, чтобы в среде контролеров-дознавателей проводились теоретические осмысления, потому что считало  -  подлинная теория становится по-настоящему убедительной только, твою мать, тогда, когда идет, твою мать, под руку  с практикой.

 

Генерал «Твою Мать» зашел в грязный привокзальный ресторан, заказал что-то. То ли пиво, то ли водку. Он не помнил, он не знал, все равно ему было.

 

— Мы в фортеции живем, — не то пропел, не то продекламировал генерал «Твою Мать»...

 

Генерал «Твою мать» не знал и не любил ни песен, ни стихов, как-то преотлично удалось ему и без них  прожить, и до экстра- генеральского звания  дослужиться. Но вот эти строки, которые он то ли пробормотал, то ли пропел, генерал запомнил с детства. Запомнил отчего-то, что в повести Пушкина «Капитанская дочка» звучат слова:

Мы в фортеции живем

Хлеб едим и воду пьем

Много, много раз повторял генерал «Твою мать» эти строчки. Потом дальше пил – то ли водку, то ли пиво, то ли еще что-то. Все равно было ему, что пить!

Вновь и вновь напевал генерал про жизнь в фортеции, про хлеб и про воду. Надо было, надо было, обязательно выяснить, так ли уж был молод этот чертов Сашка, который умер, твою мать, совсем молодым.

 

 

ДРАКИ  НА ЕГО ЛИЦЕ

 

Романа Майсурадзе немало носило по свету. Он жил, он учился чему-то там, куда отца его посылали работать. Москва, большой северный город, Огайо, Сан-Франциско, Морн, Тель-Авив, Бахчисаранск, Нант, Зулу, Гимра, Контер и т.д. Столь частые перемещения по планете Земля испортили и даже изрядно развратили Романа. Отчасти поэтому в его облике внешнем стала проявляться очевидная двойственность. Очевидная и ощутимая. Правая половина его лица выделялась некоторым подобием интеллигентности, сдержанной деликатностью, тщательной выбритостью и частичным благообразием. Справа Романа Майсурадзе иногда можно было принять за конструктора, видеоинженера, индификатора или за системного программиста,  или даже иногда за  нечто среднее между бэк-дирижером, главным вторым врачом и арт — писателем. Зато левая половина романовского фейса была грубой, диковатой, вульгарной, дичайше небритой, зверски недружелюбной, свидетельствующей о полнейшем  духовном беспределе. Иногда, особенно с утра, часов в девять с небольшим, два куска лица Романа Майсурадзе , правая и левая половины, конфликтовали, ссорились и даже дрались между собой. Ежели кому-то доводилось случайно стать свидетелем подобной размолвки, то он в смущении и в ужасе убегал  прочь. Что и говорить, не самое это было веселое на свете зрелище…

А вот Сашка, который умер совсем молодым, наблюдал однажды схватку-драку-потасовку между двумя половинками романовского лица, и ничуть не был смущен.

 

 

СМУЩЕНИЕ САШКИ

 

Сашку вообще сложно и трудно было чем-нибудь смутить. Быть может, именно поэтому он и умер совсем молодым? Возможно. Вероятно. Не исключено. Вполне допустимая версия –гипотеза-вариация. Только вот что однажды с Сашкой случилось: где-то в середине мая, числа эдак 15-го -18-го, он вдруг почувствовал, что скоро умрет совсем молодым. …

Сашка даже немного растерялся и не знал, что же теперь ему нужно делать. Рассказать, кому-нибудь об этом? Нет, не хотелось. Даже Володе, своему старшему брату, он ничего не стал рассказывать. Поздно вечером, 15-го, 16-го, 17-го или даже 18-го мая, он решил прогуляться. Пройтись. Прошвырнуться. Встряхнуться.

 

Уже стемнело. Недалеко от подъезда чистил пылесосом свой ковер-самолет не очень высокий Роман Майсурадзе. Несколько человек – один  в тюбетейке, другой в пилотке, третий в ушанке, пятый в тирольской шляпе, четвертый в фуражке военно-морской – выволокли из хромоногой фуры здоровенные запечатанные картонные коробки с твердым бретонским чаем; стало быть, у безостановочно покачивающего своей кривой, обезображенной головой Петра Семеновича-Сергеевича назревало очередное глобальное чаепитие.

Сашка бесцельно побрел по поздне-вечернему городу. Спать не хотелось. Есть тоже. Вообще ничего не хотелось. Не очень, правда, было в охотку скоро, через десять-триннадцать дней, умирать совсем молодым. Сашка не понимал, стоит ли, нужно ли кому-нибудь рассказывать о посетившей и немножко смутившей его мысли – предчувствии собственной смерти в конце мая.

Володе рассказывать про это не хотелось.

Матери — тоже, пусть уж барахтается в своих рулонах с болгарскими обоями.

Дельфии, медсестре из банка? Можно…Только стоит ли?

Нет, конечно, Дельфия была дама приятная, не лишенная некоторых достоинств, и на самом-то деле Сашка даже жалел немножко иногда, что так  зверски изнасиловал ее в забитом пассажирами трамвае. Она, Дельфия, то верещала, то подвывала, то кудахтала тогда, а он, Сашка, на самом-то деле даже и не кончил толком. Так, в самых общих чертах. Не очень, не очень, очень не очень, удалось ему в тот раз расслабиться по полной.

Он, Сашка, ничего не имел против продолжить Дельфии чтение по телефону Пруста, Платонова или Камю -  ведь сочинений разных немало вроде написано. Можно и Фолкнера, и Джойса почитать. Можно даже и в  кино с Дельфией сходить, чего-нибудь там такое посмотреть или на какой-нибудь внежанровый концерт смотаться. Да, можно, можно. Сашке не хотелось обижать Дельфию, он знал, что он ей нравился, хотя знал и то, что в тайной глубине души его брат Володя нравился ей больше, чем он, Сашка. Который скоро должен был, судя по тому, что сам недавно почувствовал, умереть в конце мая совсем молодым.

 

 

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------

 

ОШИБКА ФЕДОРА ДЖОНА

 

После того как дознаватель Якобсен приказал долго жить, высшие и средние полицейские чины (плюс генерал «Твою Мать» — уж как без него обойтись!) поручили разобраться в ситуации с Сашкой, который умер совсем молодым, другому дознавателю. Он был не менее опытным и искушенным в нелегкой дознавательской работе, чем его предшественник, и работал уже давно, лет на пять дольше покойного Якобсена. Звали его Федор Джон. Сначала многих, с кем по ходу дознавательской работы ему приходилось сталкиваться, его имя смущало. Также смушало оно и тех, кто иногда и зачем-то сталкивался с ним и пересекался не в рамках дознавательской деятельности, а просто так, по жизни. Самого же Федора Джона собственное имя тоже иногда смущало. Не слишком сильно, не тотально-радикально. Но смущало, смущало все же малость. Потом, с годами, все смущения – и его собственные, и смущения  у тех не слишком многих, пересекавшихся с ним просто по жизни, и, особенно, в первую самую очередь, у тех, кто сталкивался с ним в процессе дознавательских медитаций, уменьшились; нет, они не пропали совсем, не исчезли, не распались, не аннигилировались бесследно и безвозвратно, однако поджались, усохли, стали почти невидимыми, крохотулечными. Да, вот так вот все и было.

Про историю Сашки, который умер совсем молодым, Федору Джону приходилось слышать и раньше. Был ли он уже тогда Федором Джоном? Был, без сомнения был. Кроме того, и покойник Якобсен что-то ему иногда рассказывал про умершего Сашку. В общем, с какой стороны ни возьми, куда ни взгляни, куда ни плюнь, а давно уж была у Федора Джона на слуху вся эта история с Сашкой, который умер в конце мая.

 

Можно делать пробежки по утрам или, напротив, в два часа ночи;

Можно на завтрак пить тройной чай;

Можно, проходя мимо больницы военной, купить горячий бутерброд неизвестно с чем;

Можно не узнавать знакомых или встречаться с незнакомыми;

Можно, в конце концов или в начале начал, предпочитать традиционному фри-джазу авангардный ультрасвинг B без второй сильной доли, или даже можно при желании  вообще не включать телевизор, и никогда ни за что не перезаряжать прошлогодние батарейки.

Все равно, все равно, эта история с Сашкой, который умер совсем молодым, весной, в конце мая, Федору Джону чем-то не нравилась. Совсем не нравилась. Удивительно ли это? Вряд ли. Ведь многие, многие вещи – и люди, и лжефакты, и псевдоаргументы, и события, и даже старые ботинки, одним отчего-то нравятся, а неким другим они якобы вовсе не симпатичны.

Тем же другим, неким, ничуть неинтересны и несимпатичны лысые женщины, и колумбийские миньетчицы, и африканские голые колдуньи, а вот зато небезизвестным одним  в наивысшей самой степени безразличны полные слепые киноактрисы, трехногие прыгуньи в высоту или даже первые посетительницы несостоявшегося вернисажа. Жизнь вопиюще загадочна и противоречива. Иначе она бы была и не жизнью вовсе, а каким-нибудь никому неизвестным или давно забытым, а то и вовсе ненаписанным еще даже норвежским  рок-н-роллом тысяча девятьсот пятьдесят шестого года рождения.

Пусть история с Сашкой Федору Джону не нравилась. Пусть. Однако когда дознаватель Якобсен представился, то Федор Джон вскоре, однажды ночью, вдруг, сквозь крепчайший, почти наркотический сон, почувствовал, как влечет, как притягивает, как тянет его к себе история с Сашкой, который умер совсем молодым. Притяжение оказалось очень сильным, он был не в силах ему противостоять. И это была первая ошибка дознавателя Федора Джона.

 

 

ВТОРАЯ ОШИБКА ФЕДОРА ДЖОНА

 

Аналогичное ощущение повторилось с Федором Джоном и вечером следующего дня, и послезавтра, и еще два дня спустя, и еще, и еще. Да, по-прежнему притягивала его к себе отчего-то эта история с Сашкой. Поскольку Федор Джон, был тертым калачом, перерывшим за годы своей дознавательской карьеры несметные груды житейской грязи, то притягивавшую его к себе историю с Сашкой, который умер совсем молодым, он стал воспринимать в образе некоего соблазнения. Будто бы он, дознаватель Федор Джон, на самом-то деле и не является дознавателем Федором  Джоном, будто бы он некий подросток, абстрактный и среднеарифметический робкий юноша с другим именем (на самом-то деле в юности у Федора Джона была совсем другая фамилия), а история с Сашкой – это и не история вовсе, а соблазнительная и обольстительная взрослая женщина, которая идет к нему, крадется, лезет, стремится, ползет, призывает его, искушает, притягивает и куда-то для чего-то заманивает.

Странные наплывы, почти тектонические вибрации и изнурительные призывы продолжались с Федором Джоном несколько дней. Он похудел, почти перестал бриться, у него расстроился стул, он с неимоверным трудом открывал ключом дверь в свою квартиру. Ему не хотелось есть. Вообще ничего не хотелось. Оставалсяся только один выход, и через несколько дней после начала наваждения, связанного с историей Сашки, Федор Джон, спотыкаясь и чуть ли не падая, зашел в кабинет генерала «Твою Мать» и самолично предложил свои дознавательские услуги. По делу Сашки, который умер совсем молодым.

И это была вторая ошибка дознавателя Федора Джона.

 

 

 

НЕ К ДОБРУ

 

Марки был не стар, но и не молод.

Бывает так, часто бывает.

Марки родился в России, и жил в России.

Бывает так, часто бывает

Марки много кем доводилось работать. Он был и лектором – на самые разные, на любые темы он читал лекции; он был и писателем, хотя книг его никто еще не читал; работал Марки и в театре, и в кино он вроде бы снимался, и еще он преподавал историю и литературу в каком-то вузе, собирал спичечные коробки, подвизался  в качестве бэк-вокалиста в одной хэви-металл группе, умел прыгать в длину, мог работать сторожем и реаниматором. В общем, и без лишних доказательств понятно — Марки жил интересной, насыщенной жизнью.

Так бывает, только все же редко так бывает.

Реакция на происходящее вокруг у Марки была одноплановой, в основном. С вариациями, конечно, как уж без них. Но вариации эти друг от  друга не сильно отличались.

Бывает так, часто бывает.

Что бы ни случилось, что бы ни произошло, Марки говорил: «Не к добру». Те, кто его знал, реагировали на короткую, на излюбленную Марки фразу спокойно, без истероидной встряски. А вот зато те, кто меньше был знаком с Марки, и уж те более те, кто впервые видели его, начинали нервничать, пугаться и бояться.

Бывает так, часто бывает.

Некоторые из знакомых с Марки считали, что когда он произносит «Не к добру», то ничего особенно жуткого и страшного ввиду не имеет, а просто констатирует некий факт.

Бывает так, нередко бывает.

Как бы там ни было, но не так уж, пожалуй, и редко Марки произносил свое «Не к добру». Но не так уж и часто. Когда хотелось ему, когда для каких-то неведомых никому целей это нужно было, он и говорил  «Не к добру».

«Не к добру» — флегматично сказал Марки, когда узнал, что в конце мая Сашка умер совсем молодым. Ошибся ли тогда Марки? Или нет, не ошибся? Возможны два ответа на этот вопрос. Бывает так, очень часто бывает.

 

 

ТРЕТЬЯ ОШИБКА ФЕДОРА ДЖОНА

 

У дознавателя Федора Джона в юности была совсем другая фамилия. Какая именно? Он уже и не помнил. Бывает так, часто бывает. Бывают такие в жизни нашей расклады, которые сами мы не выбираем. Которые никак не зависят о нашего желания, да и от нежелания нашего они тоже не зависят. Причем тоже никак. Пытливые грядущие исследователи уже установили,  но не тогда, а позже, гораздо позже,  лет восемьсот тридцать спустя, что несмотря на строгую доминанту выбираемых желаний или, наооборот, нежеланий, Федор Джон все-таки мог не менять свою фамилию. Да, мог. Да, безусловно, мог. Однако она, фамилия Федора Джона, изменилась не без его собственного, не такого уж, кстати, и сокрытого нежелания. Такова была уже третья ошибка Федора Джона. Или все-таки вторая? Никто, никто теперь про это и не знает, и не помнит толком. Между прочим, и Сашка, который умер совсем молодым, в конце мая, тоже ничего об этом не знал. Как противоречив, как загадочен, как непрост порой человек!

Бывает так, часто бывает.

Приближаясь на непрочной трепетной лодке к середине мертвой реки, мы забываем иногда про очень многое. Потом только, когда неизвестно откуда на нас накатываются с противным ревом холодные, мерзостные и злые ветры, мы начинаем что-то понимать. Но очень, очень редко мы при неожиданном и стремном накате противных и ревущих ветров понимаем, что же именно нам теперь довелось, наконец, понять.

Бывает так, очень часто так бывает.

 

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

ЗНАКОМСТВО ТАТЬЯНЫ И ВОЛОДИ

 

Володя, старший брат Сашки, который умер в конце мая совсем молодым, давно и случайно познакомился с Татьяной-Мариной. В момент их знакомства Татьяна-Марина предпочитала помалкивать. Иногда, правда, что-то чуть-чуть говорила, тотально молчать она стала гораздо позже. Познакомились же Татьяна-Марина и Володя, старший брат Сашки, который умер совсем молодым, во время праздника Горы.

В тот день была сумрачная погода. Лужи, грязь и все такое. Само собой, -  по сути, — де факто, — разумеется, -  естественно, — надо ли сомневаться, что зимний праздник Горы частично смахивал на летний праздник Горы? Ничем не напоминая осенние и весенние праздники все той же Горы.

.Володя хотел было зачем-то купить пива. Все равно какого сорта. Но поскольку погода была сумрачная, — лужи, грязь и все такое,  — то Володя, старший брат Сашки, который умер совсем молодым, у входа в магазин поскользнулся и упал. В этот момент из магазина выходила Татьяна-Марина. Она тоже поскользнулась и, в свою очередь, тоже упала  в грязь, в лужи и во все-такое.

Володя, брат Сашки, и Татьяна-Марина – дочь или приемная дочь Петра Семеновича-Сергеевича, уже в те годы широко известного своей нешуточной страстью к твердому бретонскому чаю и безостановочным покачиванием кривой, обезображенной головы, внимательно оглядели друг друга. Володя вдруг, неожиданно для себя самого, прижался к Татьяне-Марине, и она тоже потянулась к нему. Они барахтались в луже, и яростно целовались. Совсем не мешали им ни сумрачная погода, ни лужи и ни грязь, и ни все такое.

 

ТЕМНЫЙ НОЯБРЬ

 

В ноябре темнеет рано. В декабре – еще раньше. Но на декабрьское темнение Володя, брат Сашки, который умер совсем молодым, реагировал менее негативно, чем на ноябрьское. Вообще-то, по счету большому, ему было все равно. Он являлся в этом аспекте последователем старинной новогородской поговорки, гласящей, как известно, следующее: «Хоть светло, хоть темно – наплевать и все равно».

Володя, брат Сашки, который умер совсем молодым, не имел ни малейшего представления об этой пословице. В Новгороде городе он никогда не был. Или был все-таки когда-то? Нет, едва ли. Про это пока еще абсолютно ничерта не известно. Более того, есть предположение, что грядущим историкам, которые наверняка станут в так называемом будущем для чего-то рыться и копаться в анналах якобы прошлого, едва ли удастся обнаружить хотя бы мало-мальски поверхностное упоминание, подтверждающее факт пребывания Володи на земле новгородской.

Володя вообще мало где был. Да, очень мало.

В Томске городе, например, он был однажды, да и то минут сорок пять, во время транзитной посадки самолета, следовавшего до Хабаровска города. В Хабаровске городе у Володи были некие служебные дела; честно говоря, он даже и не знал какие именно, но пробыл все же там, в Хабаровске городе, подольше, чем в Томске городе.

Только ни Томск город, ни Хабаровск город не понравились ему. Приходилось еще Володе бывать в Кривом Роге городе, в большом северном городе, в Хельсинки городе он был пару раз – тоже по неким делам служебным; правда, если бы  кому-нибудь пришло в голову спросить у него, у Володи, брата Сашки, который умер совсем молодым, в чем же, собственно, заключается корневой пафос этих неких дел, призвавших находиться его в столице страны Суоми, то он едва ли ответил бы что-нибудь связное. Не знал он. Нет, не знал. Еще же Володя был, причем достаточно долго, на Севере, где пытался выяснить причину почти тотального молчания Татьяны-Марины, жены своей.

В общем, немного где был Володя. Но где бы он не был, ему всюду и всегда не нравилось, и самым решительнейшим образом было несимпатичным, ранее ноябрьское темнение. Хотя из этого отнюдь не следует, что Володя побывал там, где ему довелось побывать, именно в ноябре. Нет, это не так. Тем не менее, Володя, бывалый, опытный, в чем-то даже и матерый Володя, был до чрезвычайности удивлен, когда Сильвия, изящная полуодетая леди Сильвия, сказала ему однажды, что в Бейстегуи так не бывает вовсе, что там, в Стране Грез, все происходит совсем-совсем по-другому. Володя удивился. Весьма и очень. Он не знал, что сказать леди Сильвии в ответ на полученную от нее информацию, и поэтому ничего он ей, леди Сильвии, и не сказал. Подумал только, что она, леди Сильвия, видимо, имеет ввиду что-то другое. Что-то, пока еще ему совершенно непонятное.

Да, рано, очень конечно, рано темнеет в ноябре. Но в декабре – еще раньше.

 

 

ВОЛОДЯ ЗАДУМАЛСЯ

 

Однажды,  в вечернее время суток, круто и серьезно Володя задумался. Не на шутку, вовсе не на шутку, задумался он. Не следует, впрочем, думать, что он, Володя, редко задумывался; пусть Володя (как, кстати, и младший его брат Сашка, который недавно, весной, умер совсем молодым), не проводил в усерднейших размышлениях большую часть времени, отпущенного ему для проживания на планете Земля, все равно ведь приходилось ему  — больше или меньше, чаще или реже, осенью или летом, во время обеда или после третьего полдника, перед сном, на автобусной остановке, во время чистки зубов,  в лифте, в очереди в рок-клуб или в музей им.Гоголя и даже во время очередного лунатического столбняка, о чем-нибудь думать.

Да, конечно же, приходилось.

Как и многим, многим другим существам человеческого рода, его окружащим.

Естественно, само собой разумеется, безусловно, бесспорно, ясно дело, несомненно, нужно ли уточнять, что и не только людям, но также и собакам, и кошкам, и мышам, и попугаям, и лошадям, и птицам, и даже и рыбам, немало иногда приходится о разной всячине задумываться. Хотят ли они или не хотят, рады они этому или не очень, получается ли у них совершенствовать свои ментальные качества или не слишком им сие удается, это уже совершенно другой аспект.

Не приходится спорить, — да, да, да, это так! — что homo sapiens далеко не всегда лучше или быстрее прочих выкатываются в таких гонках на лидирующие позиции. Ну а ежели и вовсе сузить круг рассматриваемых претендентов в этих состязаниях, то тот же Володя пусть и не входил в число несоменных лидеров, но и к аутсайдерам точно не относился.

Нельзя, однако, сказать, что Володя плохо умел думать – или даже, что он совсем не умел и даже не любил этого делать. В конце концов, Володя думал так, как у него получалось.

 

Не слишком уж простая мысль как-то вдруг однажды  посетила его, Володю: задумался он о том, что называют-то его все Володей, а ведь он, в первую очередь, Владимир. Cтранно было ему и то, что и Сашку никто и никогда не называл Александром. А только Сашкой. Володя тоже не называл Сашку Александром, так было и прежде, и теперь тоже, хотя Сашка-то уже умер. Причем совсем молодым. Но если Володе это было в известном смысле простительно – ведь они с Сашкой были родными братьями, и поэтому вполне могли выйти за пределы совсем не нужных им официозных обращений друг к другу (и вполне удачно, кстати, порой выходили!), то все прочие вполне могли бы иногда называть Сашку Александром. Не сдохли бы, если бы так его, Сашку, так называли — и та же одутловато-изящная Дельфия, и молчаливая Татьяна-Марина, Володина жена, и Роман Майсурадзе, хозяин ковра-самолета, и Петр Семенович-Сергеевич, безостановочно употребляющий многие литры твердого бретонского чая. И стройно-коренастая Прозерпина Дедикова. Еще Володя подумал и о Таисье Викторовне, но ведь она вроде бы была матерью Сашки, и, стало быть, и его Володиной мамой…Да, конечно, очень, очень маловероятно, чтобы Таисья Викторовна, Тася, называла Володю – Владимиром, а Александром – Сашку. Который  умер совсем молодым.

 

 

ВОЛОДЯ ПРОДОЛЖАЕТ ДУМАТЬ

Было бы, конечно, неплохо узнать, что думал по этому поводу сам Сашка. Хотел бы он, чтобы его хоть кто-нибудь называл Александром? Или ему было все равно? Но спросить теперь об этом у Сашки было вроде бы несколько затруднительно. Потому что он умер в конце мая, умер совсем молодым.

— Похоже, — понял или подумал Володя — никто не даст мне ответа на серию спонтанно возникших у меня вопросов. Может быть, мне что-нибудь подскажет изящная и полуодетая леди Сильвия?

Ведь ни медсестра же Дельфия, ни Петр Семенович-Сергеевич с его кривой, обезображенной головой, ни жена Татьяна-Марина, которая за несколько лет совместной с ним жизни так редко что-нибудь говорила, ни Роман Майсурадзе, хозяин ковра самолета… Нет, нет, надеяться на кого-то из них столь же бессмысленно, как пытаться найти в заснеженном январско-февральском  лесу смачные боровики, стройные и корявые подосиновики, или игривые лисички.

Никто. Совсем никто. Нигде.

Можно, конечно, поговорить с Таисьей Викторовной, она ведь фактически была его матерью. Да, можно. Или нет, нельзя?

Володя шел по радикально сужающемуся бульвару и постоянно оглядывался.

Никого. Нигде. Никто.

Если уж мать, несмотря на то, что он виделся с ней примерно пятьдесят раз в неделю, так и не смогла до сих пор ничего внятного рассказать Володе, например, про его отца, то едва ли ему удастся выяснить у нее  - хотел бы Сашка, чтобы его называли Александром? Или хотел ли Сашка, который умер совсем молодым что бы его, Володю, называли Владимиром? Да и была ли она, Таисья Викторовна, на самом деле его матерью?

Иногда он сомневался в этом, хотя и виделся с ней нередко. Надо бы, надо бы окончательно спросить все про Таисью Викторовну у отца! Или у нее спросить — узнать — уточнить что-нибудь про отца, поскольку Володя не очень-то уж ориентировался в ситуации с собственным отцом… Потому что этот мифический отец, вроде бы когда-то вместе с Таисьей Викторовной сотворивший и его, и Сашку, нечасто появлялся в городе, где они жили. Не было никакой надежды, что он, отец этот,  неизвестно когда и неизвестно откуда сюда пожалует,  в ближайшие десять — двадцать – двадцать пять  лет. Или хотя бы его тень, что ли…

«А вдруг отец тоже живет в Бейстегуи? – внезапно и пронзительно подумал Володя, — в Стране Грез?»

Только и на этот неожиданный для него вопрос, который он задал себе сам, тоже никто не мог ответить. Пусть Сашка был преизряднейший балбес, только все равно, иногда он мог хотя бы что-нибудь сказать! Но не было, не было Сашки. Умер он в конце мая, совсем молодым. Володя вновь понял, что ему никак не обойтись без изящной, без полуодетой леди Сильвии.

 

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

 

 

НЕ ОТДАЛ

 

Дед Романа Майсурадзе, Автандил Майсурадзе, от которого уже давным-давно совершенно ничего не зависело, когда-то, в былые годы, хотел куда-нибудь на своем ковре-самолете слетать. Но потом  — передумал. Да и война тогда началась, уже не до полетов было.

Его сыну, дипломату Виндави Майсурадзе, совершенно некогда было с ковром-самолетом развлекаться, и едва ли выдержал бы ковер многопудовую тушу мастера международных дел. А вот Роман время от времени фамильной реликвией пользовался, летал иногда куда-то и зачем-то, и даже некоторым своим знакомым доверял; в число тех, кому он доверял ковер-самолет входили и Сашка, и Володя, старший его брат, повязанный тесными родственными узами с кошмарным Петром Семеновичем-Сергеевичем, готовым за какие-нибудь десять-двадцать литров твердого бретонского чая безостановочно покачивать своей кривой, обезображенной головой.

Отчего же Роман доверял вою фамильную реликвию Володе и брату его Сашке? Он и сам не знал. Бывает так, часто бывает. Бывает и наооборот. Тем не менее, когда Роман Майсурадзе узнал, что Сашка, брат младший Володи, умер в конце мая совсем молодым, то был очень недоволен. Очень рассержен.

— Вот ведь черт! А дринги? Дринги мои он мне так и не отдал! – с досадой и зло, и с неожиданным  сильным восточно-грузинским акцентом сказал, чисто говоривший по-русски Роман, хозяин ковра-самолета.

 

ДЕЛЬФИЯ ПОСЛЕ РАБОТЫ

 

В этот вечер Дельфия, медсестра из банка, поздно ушла из банка.

Много, много было работы:  пара-тройка переломов шейки бедра, вывих стопы, отек губы, немотивированный кашель и что-то еще такого типа. Всегда, всегда было это самое что-то еще…Проходя мимо дома, в котором жили Володя и Сашка, который в конце мая умер совсем молодым, Дельфия заглянула во двор. Нет, она не собиралась заходить в гссти к Володе, который и в тайной, и даже в явной глубине души нравился ей больше, чем Сашка

Да и к Татьяне-Марине, молчаливой женой Володиной, Дельфия не хотела идти, особенно ведь с Татьяной-Мариной и не поговоришь; никому, пожалуй, даже и самому Володе, этого почти не удавалось сделать. И уже тем более не поговоришь с Петром Семеновичем-Сергеевичем,  ведь он как начнет глушить нон-стоп твердый брюссельский чай и при этом будет еще как заведенный покачивать своей кривой, обезображенной головой, то тут уж совсем будет не до разговоров.

Зайдя во двор дома, в котором жили Володя и Сашка, одутловато-элегантная Дельфия увидела Романа Майсурадзе. Не очень уж высокого хозяина ковра-самолета. Дельфия, конечно, хотела иногда, что греха таить, на ковре-самолете полетать. Но, с другой какой-то стороны, не очень-то она этого и хотела. Дельфия, одутловато-изящная Дельфия, медсестра из банка, знала доподлинно, что и Сашка и брат его Володя, на ковре-самолете летали. Хотели – и летали. А она-то ведь хотела летать на ковре-самолете редко, только иногда, больше не хотела, чем хотела. Коврово-самолетные забавы представлялись ей ненужными и надуманными, гораздо чаще ее занимала мысль о том, что Сашка, который умер совсем молодым, был на самом-то деле не так уж и молод. Дельфия точно это знала! Однако ее слова и мысли многими воспринимались как нечто чрезмерное и избыточное. С Романом же Майсурадзе она, Дельфия, она, одутловато-изящная, она элегантная и крупная телом, про эти деликатные материи ни разу не говорила, более того, ей, медсестре из банка,  даже и в принципе не желалось с ним о чем-либо разговаривать.

Дельфия знала превосходно не только о том, что Сашка был не так уж и молод. О чем еще знала она? О многом, в самом деле, о многом. О том, что Сашке хотя  почти не приходилось болеть – ей, Дельфии об этом не раз, и не два  рассказывала Сашкина мать, Таисья Петровна, Тася, по словам последней, даже зверская эпидемия вологодского гриппа обошла Сашку стороной. Ну а про полеты на ковре-самолете Сашка сам ей, Дельфии, рассказывал. Не тогда, разумеется; когда после отвязного концерта английской группы The Wall он на удивление, на редкость зверски ее изнасиловал в забитом пассажирами трамвае, то уж тогда-то ему некогда было про полеты рассказывать. Зато в другой раз, когда они пошли в кафе- мороженое, находившееся под центральной площадью, в подземном переходе, рядом со старой нефтяной скважиной, вот тогда-то Сашка немало ей интересного рассказал про полеты свои. Два или три раза он летал. Или четыре? Но не больше. Вот если бы Сашка не умер весной, совсем молодым, то он наверняка бы еще смог полетать на ковре-самолете. И ей бы, Дельфии, про эти полеты еще чего-нибудь рассказал.

Вкусное мороженое они тогда с Сашкой в подземном кафе поели. Грибной пломбир с мармеладом. Потом, в дальнейшем, в будущем, ей,  Дельфии, банковской медсестре, ни разу не доводилось такого чудесного, такого наивкуснейшего мороженого отведать. Вот был бы Сашка, то он бы уж точно сказал Дельфии, где можно обнаружить грибной пломбир с мармеладом. И сходил бы с ней, и они снова поели бы это восхитительное мороженое. Только вот умер, умер Сашка, в конце мая, умер совсем молодым. И пусть он был на самом-то деле не таким уж и  молодым, только ведь все равно он умер. А вот с Романом Майсурадзе, хозяином ковра-самолета, Дельфия ни о чем говорить не хотела. Ну его!

 

 

СОВЕРШЕННО НЕКОМУ

Володя часто размышлял о том, что же думал и ощущал в момент смерти его брат Сашка. Который умер совсем молодым.

Было ли очень больно ему в этот миг?

Или боль была терпимой?

Понимал ли он, что умирает?

Или думал, что боль скоро пройдет?

Успел ли он пожалеть о том, что не знал, когда родился?

Или ему было все равно?

Немало вопросов было у Володи, но он в упор не знал кому их задать. Не задавать же эти вопросы жене Татьяне-Марине, которая большую часть своей жизни провела в угрюмо-недоуменном  молчании.

Нелепо спрашивать, – думал также Володя – и у ее отчима-отца Петра Семеновича-Сергеевича, умудряющегося любые проблемы разрешать покачиванием своей кривой, обезображенной головы.

И у музыкантов из группы без названия, денно и нощно репетирующих этажом выше, незачем о чем-либо спрашивать, потому что они круглосуточно, как и положено музыкантам, пребывали в выдуманном мире

Некому было задать Володе мучающие его вопросы. Совершенно некому. И ответить  на эти вопросы тоже никто не мог. Лучше всего было бы поговорить об этом с Сашкой. Володя обязательно так бы и сделал, если бы его брат Сашка не умер совсем молодым.

 

ТАСЯ И ДЕЛЬФИЯ

 

Таисья Викторовна, мать Володи и Сашки, который умер совсем молодым, не слишком любила общаться с Дельфией, медсестрой из банка. Не очень, точно не очень, любила Тася с ней, с Дельфией этой, общаться. Но с другой стороны – а ведь другая сторона всегда есть, всегда она, другая сторонка-то имеется, выбирать Таисье Викторовне было особенно и не из чего. Вернее, не из кого. Знакомых разных и всяких у нее, у Таси, вроде было и немало, но что, собственно, из того? Ведь все больше и больше, и все чаще и чаще, складывалось у Таисьи Викторовны предположение, рельефно и даже натурально граничашее с ощущением, что мало, совсем мало у нее знакомых, и что все меньше – день ото дня, год от года, час от часа – их, этих знакомых становится.

И вовсе даже не оттого, что иногда некоторые из них умирают. Не в смерти тут дело. Нет, не в смерти. Нет, не только в смерти. Ну да, известно, Максим Горький сказал когда-то, что «смерть есть факт, подлежащий изучению», только едва ли он отдавал себе тогда реальный отчет в смысле им самим сказанного. Скорее всего, не отдавал. Да и что, в сущности, не подлежит изучению? Все, напрочь, безповоротно все – и смерть, и жизнь, и банка с тираспольской кабачковой икрой, и хит-парады журнала «The Shinn Moo Sky» за 1997-ой год, и обувь для чистки щетки, и даже сломанная шариковая ручка.

Тася считала: знакомых у нее становится все меньше вовсе не потому, что некоторые из них в самом деле иногда зачем-то умирают, но и другим разным причинам; да, конечно; да, бесспорно ; да, само собой; да, естественно; да, разумеется такое (типа смерти, то бишь) также нередко случалось.

Вот, например,   — или к примеру, или кстати, или как раз,  — Милена Игнатьевна недавно умерла. Никто и не говорил, и не станет, видимо, говорить про МИ, будто бы она умерла совсем молодой, как отчего-то и почему-то было принято говорить про Сашку. Таисья Викторовна даже и не была знакома толком с Миленой И, и почти ничего не знала про покойную, однако в тоже время имела некоторое представление о том, что М. Игнатьевна была и не молодой, и не старой, а такой как бы средней по возрасту.

 

— Но нет! Стоп! Хватит! Довольно! Увольте! – могла бы запросто воскликнуть Тася. — Это ведь такая тонкая, деликатная, витиеватая, специфическая история!

Только ничего такого она вовсе не воскликнула, поскольку не любила Тася никогда на эти скользящие темы не то, чтобы говорить, но даже и просто думать. А тут еще и Дельфия…Эта медсестра банковская, одутловато-элегантная и крупная, и немного даже массивная,  ни с того, ни с сего повела разговор о чем-то другом. Время от времени в словах ее мелькало имя Сашки. Тася  не любила, когда Дельфия что-то рассказывала ей про Сашку. В тоже время – в принципе, вообще-то, по сути, по-большому счету – ей все равно как бы было. Однако только и не очень-то все равно. Да, не очень. Взять хотя бы тот эпизод, когда Сашка, который умер совсем молодым, якобы изнасиловал Дельфию в забитом пассажирами трамвае.

Вранье, чистой воды вранье!

Более того, если уж всерьез говорить об этом, то уж ее Таисью Викторовну, Тасю, несколько раз по бесформенному ходу жизни насиловали разные субъекты мужского полу, и уж она-то на своей, можно сказать, шкуре знала, что в любом насилии есть такой сладкий момент, когда грубое и мерзкое насилие радикально преобразуется в ненасилие. Кроме того, знала Тася и о том, что самый факт насилия требует от насилующего известного рода фантазии, свободы и изобретательности. Разве нет?

А ведь Сашка, ее сын, обладал и изобретательностью определенной, и своего рода фантазией, и даже некоторой свободой, — правда, непонятно от чего. Только вот проявить все свои безусловные плюсы-достоинства Сашка едва ли смог тогда, в забитом пассажирами трамвае.

Еще что-то говорила и говорила ей Дельфия, и с каждой вновь рождающейся секундой все больше и больше надоедала Тасе сегодняшняя беседа с медсестрой из банка. Как вдруг, в неадекватном потоке дельфийского бреда словесного,  возникло слово «дринги»…

 

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

 

                                            ОНА ИСЧЕЗЛА

 

Володя, старший брат Сашки, который умер совсем молодым, однажды – на днях – дня три- четыре назад – на прошлой неделе — недавно – в прошлом году – позавчера — снова встретил леди Сильвию. Она приветливо улыбалась. Володя хотел было сказать что-то приятное, приветственное и незначительное, но потом вдруг вспомнил, что говорить с леди Сильвией непросто, в том смысле непросто, что она и так, без слов, знает о чем он, Володя думает. Поэтому Володя молчал. Улыбался и молчал. Леди Cильвия тоже улыбалась и молчала.

Так прошло некоторое время. Пять, пятнадцать, сорок минут? Полтора-два дня? Неделя? Месяц?

Внезапно Володя утратил ощущение реального времени. Потом леди Сильвия исчезла. Неожиданно и незаметно. Также, как и во время предыдущих ее встреч с Володей. Или также, как и во время предыдущих встреч Володи с ней. Вскоре, минут через шестьдесят восемь после того как Сильвия исчезла, Володя вдруг вроде бы понял, о чем же он хотел с ней поговорить. Но леди Сильвии уже не было.

 

ФЕДОР ДЖОН РАБОТАЕТ

 

Дознаватель Федор Джон немаленький экспириенс имел дознавательский. Генерал «Твою Мать» это знал и был вроде доволен, тем что Федор Джон взялся за дело. Экстра-генерала иногда немного смущала его фамилия, но ведь работал-то Федор Джон неплохо, и если не лучше других дознавателей, то и не хуже.

Но вот только не знал «Твою Мать», что Федор Джон совершил  три ошибки. Да если бы он и знал об этом, то, несмотря на свой многопудовый служебный опыт, едва ли понял бы, в чем же, собственно, эти федорджоновские ошибки заключаются. Нет, тут и говорить не о чем. Конечно, он бы не понял. Сам Федор Джон этого тоже не понимал.

Федор Джон работал. Не покладая рук и прочих частей тела. Со стороны могло иногда показаться, что совсем не работает Федор Джон, что даже чужд он работе...

Стоп! Совсем не так это было!

Приступив к дознавательству в случае с Сашкой, который умер совсем молодым, Федор Джон, в первую очередь, обратил внимание на следующие моменты и нюансы:

а) что Сашка умер совсем молодым

б) что он умер в конце мая

в) что у него был брат старший Володя.

Имелись еще некоторые немаловажные детали. Федор Джон не все из них был в состоянии истолковать и осмыслить, ведь более сложного случая в его дознавательской практике еще не встречалось.

Однажды, в один то ли в холодный летний, то ли зимний теплый день, Федор Джон снова отправился на встречу с Володей, со старшим братом Сашки. Федор Джон хотел выяснить некоторые детали прежней Сашкиной жизни. Жизни до того, как он умер в конце мая совсем молодым. Встретиться Федор Джон с Володей  должны были неподалеку от центрального  бульвара, метрах в ста – в ста пятидесяти от проезжей части. На бульваре центральном всегда, в любое время года, было до одурения  грязновато, но Федор Джон решил, что это совсем не страшно, что зато ничто не будет отвлекать их с Володей от важного разговора. Володя же не очень любил центральный бульвар, а не любил он его потому, что отчего-то, там, на бульваре центральном, он обо что-то спотыкался и потом падал с размаху  лицом в  грязь. Всегда ему там не везло. Разве что в детстве не было унизительных и загрязнительных падений; правда, в детстве своем призрачном Володя на центральный бульвар никогда не ходил.

 

ФЕДОР ДЖОН В ЛАВКЕ

 

Федор Джон подошел к месту встречи. Володи еще не было. Федор Джон решил зайти в лавку неподалеку. Пока там подойдет Володя, старший брат Сашки, который умер совсем молодым, можно и даже нужно чего-нибудь купить.

Например, сигарет – курить-то надо;

Можно пива купить или лимонада, или сока какого, или ряженки – пить то надо;

Можно хлеба купить или сыра, или ветчины, или картошки, или печенья – есть-то надо;

Можно и книжку какую – читать-то надо;

Можно и авторучку, и блокнот – писать-то надо;

А можно и компакт-диск приобрести или кассету – музыку -то слушать надо;

Или радиоприемник – радио-то слушать тоже надо;

Или холодильник  — продукты-то хранить где-то надо;

Или сапожную щетку и крем типа гуталин – обувь-то чистить надо:

Или велосипед или мотоцикл – ездить-то на чем-то надо;

Или презерватив немецкий – предохраняться-то надо;

Или аспирин, или валидол, или мильгаму, или диммедрол, или седуксен, или ампулы с новокаином – лечиться-то надо;

Или плащ, или пиджак, или шубу, или футболку – одеваться-то надо;

Или фонарик – светить-то в темноте надо;

Или жевательной резинки – жевать-то надо;

Или полотенце зеленое или салфетки черные – вытираться-то надо;

Или часы – время-то знать надо;

Или стационарный мобильный телефон – звонить-то надо.

Дознаватель Федор Джон подошел к дверям лавки и зашел внутрь. И упал.

Но на самом-то деле и не упал даже он вовсе, а продравшись боками, руками, носом и затылком  о шершавые, твердые, липкие, скрипучие, рифленые, холодные, грязные, теплые, незаметные в темноте стенки люкового отверстия, куда-то полетел.

 

ОТЕЦ, ОТЧИМ И ДОЧЬ

 

Татьяна-Марина, жена Володи, брата Сашки, который умер совсем молодым, на самом деле мало говорила. Было так не всегда. Совсем не всегда. Далеко не всегда. Но как же именно дело обстояло с небольшой Таниной говорливостью,  и почему, и отчего, или зачем, и с какой стати такой, и для какой надобности, и по какой причине мало говорила она, никто и не знал. Или кто-то быть может быть и знал,  — правда, неизвестно кто. Знал, но только забыл. Татьяна-Марина и сама вроде бы не знала. Или – и это не исключено, совсем  не исключено! – что она знала когда-то, а потом забыла. Бывает ведь так, часто бывает. Володя, муж Татьянин, вначале, в первой фазе своей соместной жизни с ней, пытался разобраться – врубиться – понять – познать – выяснить – въехать- осмыслить, (можно вообще-то еще кое-какие глаголы использовать, да нужно ли?), и даже с целью уточнительно-понимательной-познавательной уехал на Север. Где прежде Татьяна-Марина, жена его, некоторое время  жила. Ее отчим – отец  Петр Семенович-Сергеевич уже в те далекие, в сущности, годы, совсем не брезговал твердым бретонским чайком и очень даже недурственно  покачивал свой кривой, обезображенной головой.

Но, как известно, поездка на Север ничего Володе нового и познавательного вовсе не дала – совсем не дала – ничуть не дала, а Татьяна-Марина, когда он вернулся, больше говорить не  стала. Одно время, недолгое совсем, Володя почти настойчиво пытался понять: кем же именно приходится Татьяне-Марине Петр Семенович-Сергеевич? Отчимом или отцом? Сама Татьяна-Марина в связи с этим ничего Володе толком не сказала, она все больше по части молчания специализировалась, и никак не  говорила,  и не разговаривала, и даже вроде бы и не пыталась особенно этого сделать. С Петром Семеновичем-Сергеевичем Володя иногда беседовал на эту тему, только почтенный потребитель твердого бретонского и не менее почтенный покачиватель своей кривой и обезображенной, хоть и рассказывал Володе что-то, но и не очень уж он ему при этом что-либо конкретное рассказывал. Да, вот так вот все как-то…

Знал что-то про эти непростые материи и Сашка, но Володя не знал толком, что Сашка именно знал или даже – или вернее — или впрочем – или на самом-то деле — не придавал должного внимания Сашкиному знанию. Теперь он, хоть и не слишком сильно, однако жалел  о собственном незнании Сашкиного знания, и даже о том, что не придавал прежде ему внимания- значения. Только исправить ничего уже было нельзя. Потому что не было Сашки, умер Сашка. Володя был, Татьяна-Марина в была, был и Петр Семенович-Сергеевич, и разные всякие другие тоже, а вот Сашки не было. Не было Сашки, который умер совсем молодым.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------

 

ПОЛЕТ ПОД ЗЕМЛЕЙ

 

Летел Федор Джон долго. Минуту, двенадцать минут, четырнадцать минут, полчаса, пять часов, восемнадцать часов или даже двадцать один час  Если в начале своего полета, первые минуты и часы он, Федор Джон, время от времени задевал стенки люка, то потом летел совершенно безболезненно и комфортно. Он засыпал, просыпался, и летел, летел, летел. Опять засыпал. Занимался во сне дознанием по части Сашки, который умер совсем молодым. Просыпался. Снова летел.

Потом Федор Джон, наконец, куда-то вылетел. Оглянулся. Все чужое, незнакомое, не свое. Правда, тепло. Тепло и солнечно. Услышал голоса. Мужские, женские, звериные.

Пошел к голосам.

Но хозяева и хозяйки голосов, услышанных дознавателем, а также и звери, и птицы, и даже рыбы, выглядели очень непривычно. Они что-то говорили на незнакомом дознавателю Федору Джону певучем языке, они не понимали его, и он не понимал их. Федор Джон пошел  к другим голосам, к другим птицам и рыбам, потом еще к другим, и еще к другим, только куда бы не пошел, везде и всюду повторялось одно и тоже — его не понимал никто, и он не понимал никого.

Федор Джон, дознаватель Федор Джон еще не знал, и узнал гораздо позже, что оказался на другом континенте, в Южной Америке, и потом узнал,  что попал в заокеанские, в теплые, в дальние, в чудные страны благодаря БКС

 

КОМУННИКАЦИЯ КАНАЛИЗАЦИИ

 

БКС – это большая комунникационная система. Или единая канализационная сеть. Или ЕКС. Спроектирована она была в середине шестидесятых годов прошлого века, но только в конце семидесятых началось ее сооружение. Строили долго, лет двадцать пять. Поскольку БКС (ЕКС) требовала больших и солидных вложений, то не все страны смогли принять участие в строительстве единой канализационной сети, к тому же различные международные конфликты мешали немало. В середине восьмидесятых годов почти все было готово, но тут в России началась так называемая перестройка, и стране стало уже совсем не до ЕКС. Потом так называемая перестройка закончилась. Началась антиперестройка. России стало еще больше, чем прежде, не до ЕКС. И только к серединному концу девяностых годов,  запутавшееся в перестройках и в антиперестройках, и немало от них уставшее государство российское, смогло, наконец, с помощью Всемирного банка, кое-как выправить ситуацию с ЕКС, только процесс создания единой всемирной канализационой все равно сильно тормознулся – и уже не столько по вине России, свое негативное воздействие оказали новые межународные политические игры, тусовки, спектакли и пасьянсы.

ЕКС не могла полноценно функционировать без люков. Но люков не хватало. Люков было совсем  немного. Один их них находился в городе, где жили Сашка, который умер совсем молодым, а также его старший брат Володя, молчаливая Татьяна-Марина, Дельфия,  Роман Майсурадзе и т.д, и, само собой, дознаватель Федор Джон. Прочие люки находились в Москве – рядом с Красной площадью, в Гавре, в Лондоне, в Натании, в Марбурге, в Шанхае, в Тунисе и в деревне под Сан-Франциско, которая назвалась Мосс Бич.

 

 

ДЕЛЬФИЯ И  ДРИНГИ

 

Таисья Викторовна понятия не имела о том, что же есть такое эти дринги. Но и Дельфия, которая только что произнесла это странное и непривычное слово, также не знала, что именно оно означает. Вероятно, что-то  знал про дринги Роман Майсурадзе, хозяин ковра-самолета, из уст которого и вырвалась недовольственная тирада о пятидесяти дрингах, которые якобы не отдал ему Сашка. Дельфия случайно запомнила слова Романа, поскольку в тот самый момент, когда он их произнес, она находилась неподалеку от него,  во дворе дома, где жили Володя и его брат Сашка, который умер совсем молодым. Но поскольку Дельфия так и не узнала от Романа Майсурадзе,  с которым ей совсем не хотелось разговаривать, что же такое дринги, которые якобы не отдал ему Сашка, то и Таисья Викторовна, Тася, услышав про дринги от Дельфии, медсестры из банка, не смогла не сказать ничего внятного...

Вообще-то отмалчиваться Тася не любила. Однако поскольку она нигде, и никогда, и ни от кого не слышала про «дринги»…. Да, по словам Дельфии, Роман говорил про пятьдесят дрингов. Ну и что из того? Да хоть про сто, хоть про триста двадцать,  хоть про пятьсот!

Даже ежели таким несуразным словом именовалась валюта в какой-нибудь западной, свинцовой, каменной, влажной, деревянной, восточной или даже южно-северной стране, то Тася все равно   ни про валюту такую, ни про страну эту никогда, ничего и нигде не слышала. Быть может, если бы Дельфия не произнесла слово «дринги», то тогда их общение с Тасей еще имело бы некоторые хилые шансы вырулить в  более-менее складную сторону, но уж после того как Дельфия сказала про дринги, их беседа немедленно закоротилась. Исчерпалась их беседа, свернулась их беседа, свинтилась, сдохла, улетучилась, истощилась, испарилась, аннигилировалась, пропала,  исчезла, лопнула, разорвалась, треснула, скочевряжилась, иссякла,разложилась, гикнулась, и более того, ежели  в дальнейшем они еще и разговаривали когда-нибудь и где-нибудь, то не больше десяти-пятнадцати-двенадцати-семи-четырех раз. А то даже и меньше.

Странно ли, удивительно ли это?  Едва ли. Ведь Тася, Таисья Викторовна, мать Володи и Сашки, который умер совсем молодым, не слишком любила общаться с Дельфией, медсестрой из банка.

 

 

ТЕПЛЫЙ МИР

 

Федор Джон с немалым интересом смотрел на окружающий его теплый мир. Все вокруг, решительно все, насквозь все, было незнакомым и непривычным. Что-то внутри – интуиция или природная смекалка, или дознавательская прозорливость, — Федор Джон и сам не понимал, что именно, подсказывало – говорило – утверждало – внушало — доказывало  -  что экстра-генерала «Твою Мать», злобного, рычащего, орущего, постоянно матерящегося,  он здесь едва ли  увидит. И заниматься дознанием по части Сашки, который умер совсем молодым, ему  теперь не придется. Нет, Федор Джон любил свою дознавательскую работу, знал в ней толк и был профи, настоящим профи, но все тоже самое что-то, которое было – находилось – гнездилось – имелось – дышало — бурчало и шуршало у него внутри, опять же подсказывало ему, что здесь, в незнакомом и теплом краю он без труда малейшего сможет забыть о Сашке, который умер совсем молодым.

Совсем это его не огорчило. Вскоре – через полчаса, через час, через полтора часа, через три– четыре часа — Федор Джон уже что-то ел и что-то пил, и о чем-то  весело разговаривал с жителями теплого края. Правда, он не понимал о чем они говорят, а они не понимали, что говорит он, однако это им не мешало общаться. И пусть где-то там, впереди и вдалеке, за хмельной и сытной кисеей настоящего, вырисовывались потихонечку-помаленечку-постепенно — неспешно и несуетно разнокалиберные здания грядущих проблем, Федор Джон, дознаватель   ( вернее,  уже экс-дознаватель),  не боялся к ним приблизиться – придвинуться — подойти  — перекатиться и переместиться в их сторону. Ничего не напоминало больше ему про экстра-генерала, и про Сашку, который умер совсем молодым.

 

----------------------------------------------------------------------------------------------------------

ПЕРВАЯ  КОДА 1

 

Сашка пришел в себя только через несколько дней после того, как  умер в конце мая, умер совсем молодым. Посмотрел вокруг. Вроде бы ничего не изменилось. Все вроде бы тоже самое. Правда, ощущал себя Сашка уже несколько иначе, немного по-другому, не так как прежде. Сначала он не очень понимал, что с ним случилось. Однако потом понял, что, видимо, умер. Понял потому, что у него появились другие, непривычные ему ощущения.

Раньше их не было. Сашке показалось, сначала – вначале — в первый момент — по первости, что ничего не изменилось. Он также как и раньше, ходил, все видел и почти ощущал, только «почтиощущения» эти были не такими, как прежде. Как раньше. Как до этого.

 

 

ПЕРВАЯ КОДА 2

 

Не хотелось ему, например, курить. Сначала он, правда, закурил. Да, закурил. Нашел в кармане старую смятую пачку с тремя сигаретами «Camel». Нашел – и  закурил. Зажигалку нашел – там же, в кармане, зажигалку типа «Cricket», зеленую. Нашел он все это – и зажигалку, и сигареты – и закурил.Сашка раньше всегда покупал только зажиталки типа «Cricket», зеленые или черные. Или, если не было зеленых или черных, то красные. Или коричневые. Или серые.Зажигалки другого цвета он не любил. Конечно, ежели не было зеленой или черной, или, в крайнем случае, красной, то Сашка мог прикурить и от зажигалки другого цвета. Да, мог, конечно, мог. И от желтой зажигалки мог прикурить, и от белой, и от сиреневой, и даже от бесцветной...Только сам бы себе он никогда и ни за что не купил бы коричневый или синий, сиреневый или белый «Cricket», да это уж точно – преточно, никогда бы, на за что бы не купил Сашка зажигалку таких цветов, которые ему не нравились.

Это Володя, старший брат Сашки, пользовался различными зажигалками разных цветов. Более того, ему даже было все равно, «Cricket» это или не «Cricket», и какого же этот, «Cricket – не «Cricket», цвета. К тому же Володя редко курил – мало курил – не любил курить —  раз одиннадцать за год курил, но не больше — почти и не курил. А вот Сашке было не все равно. Сашка много курил – любил курить – охотно курил – не любил не курить – не мог не курить.То есть, это раньше ему было не все равно, пока он не умер совсем молодым. В конце мая.

Теперь-то Сашке уже курить не хотелось, и одна из трех сигарет в старой смятой пачке «Camel», найденной в горящем кармане, и прикуренная от зеленой зажигалки типа «Cricket», найденной в том же сгоревшем кармане, стала последней. Ну а раз стала она последней, то понятно, наверное, что  Сашка больше не курил. Не курилось ему. Не хотелось.

 

ПЕРВАЯ КОДА 3

 

Есть тоже не хотелось. Совсем не хотелось. Ничуть. То есть, сначала он стал вроде бы есть – грызть – жрать – поедать – хавать – употреблять — лопать пухлый и разваливающийся гамб, но не потому, что съесть ему персонально именно этот гамб захотелось, а просто понял, что давно ничего не ел. Да, вот так вот все и вышло — сложилось – замесилось – образовалось — получилось: стал было Сашка потихоньку  пытаться грызть — жрать- лопать — хавать этот черствоватый,  и рыхлый, и пухлый, и рассыпающийся, и разваливающийся гамб, из которого вываливались кусочки лука мутного цвета и еще какая-то дрянь, а потом и еще другая какая-то дрянь, и еще, и еще, и запивать всю эту дрянную гадкую дрянь черной жижей, которая почему-то называлась кофе, и вскоре – быстро – мгновенно — почти сразу – в темпе — безотлагательно — срочнехонько – без промедления малейшего — вдруг -  отчетливо понял, что ему есть ничуть даже и не хочется.

Сашка удивился. Ведь он давненько ничего не ел. Не жрал – не лопал и не хавал.  Но потом, только потом, только потом, потом, потом, вовсе даже и не сразу, Сашка понял, что есть ему вообще не хочется. Да, и не есть, и не пить. Не грызть – не жрать — не хавать – не лопать. Некоторое время Сашка даже думал, так ли это на самом деле. Ничего отчего-то, совсем ничего не придумалось ему. Потом  вдруг он почувствовал, что кто-то на него смотрит.

На Сашку смотрела Сильвия. Та самая леди Сильвия, которая когда-то, раньше, которая когда-то, прежде, лежала на скамейке, и на которую он, Сашка, сел. Или лег. Или хотел лечь.

Сашка, который умер совсем молодым, не очень сейчас помнил, на скамейку он тогда хотел лечь или на леди Сильвию. Да и все равно ему теперь было. Сашка, помнил однако, что и потом, после того как он хотел лечь, то ли на скамейку, то ли на леди Сильвию, которая уже лежала на шаткой дореволюционной скамейке фиолотово-утробного цвета возле входа в его вечно загаженный подъезд, где он жил, ему уже приходилось встречаться и о чем-то разговаривать с изящной и полуодетой леди Сильвией, и что во время этих встреч-разговоров-бесед, он обычно не произносил ни слова. И что леди Сильвия тоже молчала. Раньше Сашка бы удивился этому. А потом привык и уже не удивлялся, и даже понимал или осознавал или врубался,   — без всякого понимания, осознания или вруба, —  что так и должно было быть. Неизвестно, правда,  почему. Но должно.

Потом, через некоторое время – через десять минут, через три часа, через несколько дней, через полторы недели, через шесть месяцев, через два года, через пять изогнутых веков или даже через несколько долбанных тысячелетий, Сашка понял, что…Нет, нет, он не понял, он не знал, что же именно он понял, и не было рядом с ним никого, кто бы мог это ему объяснить. Кто хотел бы это ему объяснить. Кто бы хотел и кто бы мог.

Никого. Нигде. Никто.

Сашка не знал, долго ли будет продолжаться это непонятное ему одиночество. Он ощущал, что это даже и не одиночество, а что-то похожее на одиночество. Что-то близкое и родственное одиночеству. Во время этого одиночества — не одиночества – полуодиночества — около одиночества – сверх одиночества – над одиночества – внутри одиночества, снова продолжались и его беседы с леди Сильвией. О чем они говорили? О чем-то. О многом. Ни о чем.

Всего лишь о чем-то, о многом и ни о чем они говорили.

 

ПЕРВАЯ КОДА 4

 

Внезапно Сашке, захотелось съесть яблоко. Есть-то ему не хотелось, нет – нет, не хотелось,  но вот яблоко он бы, пожалуй, съел...Прежде — иногда – редко – случайно – спонтанно — нечасто — совсем нечасто — в исключительных случаях –  эпизодически – изредка  Сашка любил есть яблоки. Да, он любил  яблоки. Отчасти даже и больше, чем горные бананы или морские мандарины. Груши фандоринские тоже любил. Сливы зерненные еще Сашка любил, и еще любил он и синие китайские абрикосы, и кислый румынский виноград, и розовые бресткие апельсины, и мятый карельский инжир, и рогатые московские дыни, и курагу липкую луговую неополитанскую, и сладкие корявые стручки, но больше всего  любил он пузатые и дырявые баклушинские яблоки. Когда Сашка, который умер совсем молодым, был совсем маленьким, лет эдак трех – пяти – восьми – десяти —  двенадцати – пятнадцати, он порою часто и с удовольствием немаленьким,  ел баклушинские яблочки. Пузатые и дырявые.

Бывало

Часами

Случалось

Днями

Иногда

Неделями

Порою

Годами

Десятилетиями

Веками

Вернее сказать, даже и не яблоки, а какое-то одно яблоко, нельзя ведь сразу есть много яблок, единовременно можно есть одно, всего лишь только одно яблоко.

Даже обжорливый сосед Пафнутьев, который жил в той же парадной, что и Прозерпина, учившаяся с Сашкой в одном  классе, и с которой Сашка охотно любовничал — то на переменке, то во время сбора макулатуры, а однажды даже во время выпускного экзамена по новой

астрономии, и потом, не только уже в школе, а и где угодно, где получалось, где выходило; так вот, даже этот гиперобъедливый Пафнутьев, нигде и никогда не ел единовременно больше одного – или, в крайнем раскладе, полутора яблок. Он был бы и рад, наверное,  съесть сразу несколько яблок, два, три, четыре, девять, только не получалось это у него. Не выходило – не получалось — не складывалось — не закручивалось -  не срубалось- не выгорало; Сашке точно-преточно знал о пафнутьевских неудачах по части одновременно-паралелльного сжирания-поедания сразу нескольких яблок, ему рассказала об этом Прозерпина во время одного из смачных любовничаний, произошедшего в такси, когда она и Сашка ехали куда-то в сторону Мертвого Озера, где они хотели немножко искупаться после дневного ужина. И вот тогда-то, как раз именно тогда, в те самые ранние утренние – в ночные – в дневные  - в полуденные – в поздние-дикие или в предварительные, в первичные полувечерние часы, Прозерпина Дедикова очень многое Сашке про Пафнутьева рассказала.

 

Если бы Сашка не умер совсем молодым, то он, очевидно, был бы не слишком рад и не очень навзрыд доволен тем, что потом, после его смерти, Прозерпина вышла замуж за Пафнутьева. Хотя скорее всего, ему было бы все равно.

Да или нет?

Все равно было бы Сашке?

Забить бы ему было?

Харк-харк бы было ему ?

Или – либо – быть -может – не исключено – возможно – думается — предположительно – видимо, не совсем харк-харк было бы Сашке? Только вот никто, совсем, увы, никто, не знает ответа и на самый вопрос этот, и более того, даже и на его малую, гипотетическую, преположительную, условную видимость. И не только на вопрос оный, но и на легковесный, мелкий, невесомый, флюоресцентный, почти мифологический, нереальный, тончайший, никому почти и не заметный призрак видимости вопроса.

Ну а Прозерпина-то — она не то чтобы давно вынашивала свои брачные планы, ведь это занятие, как и многие-многие другие, случающающиеся порой и происходящие  во время так называемой жизни, вовсе не входило в ее планы. Более того, у нее, у стройной и коренастой Прозерпины, вообще никаких планов не было никогда. Ненужны были они ей. Поэтому она, Прозерпина,  — ежели уж говорить метафорическим, метафизическим, образным,  старопоэтическим, троповым, не буквальным, не навязшим в рту, в ушах, в зубах, в руках и в подмышках языком, катилась, передвигалась, перемещалась и сублимировалась по просторам и коридорам Бытия  вне каких –либо планов. Однако Пафнутьев, инженер Пафнутьев, ей чем-то нравился. Иногда. Непонятно чем. Сашка, впрочем, ей тоже нравился иногда. Также непонятно чем. Нравился не меньше, чем Пафнутьев, а где-то даже и побольше. Поэтому – то она и рассказала ему, Сашке, про обжорство Пафнутьева, когда они с ним ехали в сторону Мертвого озера, чтобы искупаться. В самые ранние утренние часы. После ужина...

 

ПЕРВАЯ КОДА 5

 

Как знать, если бы Сашка не умер совсем молодым, то не исключено вовсе, что Прозерпина и не вышла бы замуж за инженера Пафнутьева. Хотя, что скрывать, и что таить – замалчивать –утаивать — недоговаривать, нравственные устои первых лет двадцать первого века вполне допускали очень многое безнравственное — безидейное- безлимитное – безустойное — безнужное, в том числе и прозерпиновское любовничанье с Сашкой –  и в такси, и на грязном чердаке, и в мокром подвале, и на паркетно-линолеумном полу, и на перемене, и где угодно!. И также ее любовничанье и последующее бессмысленное — скучное –  местами даже и тягостное – впрочем, обычное самое – совершенно заурядное – стандартное — рядовое — ничем не исключительное  - не выдающееся ничем — брачевание с инженером Пафнутьевым, уныло, и невесело, и бесцеремонно, и честно, трудившемся старшим технологом в кирпичном, в зеленом, в сиренево-белом, в не до конца достроенном, и  в сгоревшем потом, в небольшом, в городском,  в концертном, в зале.

 

Но яблоки  - особенно баклушинские — Сашка все равно иногда любил погрызть. Только не в буквальном смысле, погрызть, нет, боже сохрани! Сашка предпочитал употреблять яблоки с помощью маленького деревянного ножичка, хранившегося к кухне, в одном из восемнадцати ящиков, плотно набитых добротной кухонной утварью, кем-то, когда-то и  зачем-то привезенной еще много лет назад с Южного Урала.

Так вот, яблоки он, Сашка, ел только с помощью маленького ножичка, ежели, конечно, находился дома, причем, яблоки он ел, преимущественно, во время просмотра всяческих телевизионных программ. Сашка был на пять — семь — двенадцать — пять лет младше своего брата Володи, и нередко, когда Сашка ел яблочко, в комнату входил Володя и поскольку у них дома был один телевизор с экраном 597×742, то он, Володя, выключал его и начинал смотреть по видаку какую-нибудь очередную видеокассету с порнографическим фильмом. Тогда как Сашка, который ел свое яблочко с помощью маленького деревянного ножичка, вместе с остальной заиндевелой и добротной кухонной утварью привезенной когда-то, кем-то и зачем-то с Южного Урала, и наблюдал во время очередного своего яблокопоглощения похотливую кино – видео — порнопродукцию, которую смотрел Володя, его старший брат. Вне дома Сашка яблок никогда не ел. Телевизор тоже не смотрел. Деревянным южноуральским ножичком тоже, соответственно, не пользовался.

 

Сашка огляделся вокруг. Сильвия, леди Сильвия, леди леди Сильвия, все еще смотрела на него. Сашка, который умер совсем молодым, в той своей, в прошлой жизни, был далек от тактичного отношения к женщинам. Как-то так само собой получилось, еще со времен его бессистемных школьных случек с Прозерпиной Дедиковой. Поэтому потом уже, после окончания школы, он даже и не пытался нарушить собственные привычки. Только вот в случае с леди Сильвией они как бы сами немного нарушились.Черт знает отчего, но нарушились. И пришли им на смену длиннющие, бездонные, бесконечные, безмерные, тотальные, изнурительные, нескончаемые бессловесные, молчаливые разговоры. Вот и теперь леди Сильвия молчала.

Это было не просто молчание, а какое-то особенное, специальное молчание. Молчание – говорение. Татьяна, жена Володина, молчала как-то не так. Леди Сильвия по-прежнему была изящно полуодета, однако Сашке – как и раньше, как и прежде -  ни капельки отчего-то не хотелось сделать с леди Сильвией что-либо из разряда того, что он любил обычно проделывать с особями женского пола. Странно все это было. Очень странно.

Сашка опять оглянулся. Вокруг почти все было обычным и привычно-никаким, только Сашка по-другому все теперь ощущал. Он ощущал, что теперь очень многого не понимает, и даже не знал, сможет ли понять. Леди Сильвия все смотрела на него, смотрела и улыбалась. Смотрела, улыбалась,  молчала и говорила. Сашка автоматически улыбнулся в ответ, но потом вдруг понял, что сейчас ему не хочется больше смотреть на изящную, полуодетую Сильвию и видеть ее улыбку, и слушать ее молчаливые разговоры. Ему захотелось посмотреть на что-нибудь и на кого-нибудь еще. Например, на Володю. Да, на Володю. На своего брата старшего, на Володю.

На Володю, на Володю.

А вот и Володя. Сашка, который умер совсем молодым  теперь имел возможность очень быстро перемещаться. Не очень он понимал, даже и совсем он не понимал, отчего же теперь так быстро происходит у него перемещение. Надо было спросить об этом у леди Сильвии, ему казалось, что она уж точно могла бы ответить ему  на этот вопрос. Да, конечно, наверняка она могла бы что-то ему рассказать. Да, могла бы, могла бы…Но тут  Сашка уже оказался около Володи, около своего старшего брата Володи. Около Володи, около Володи. Ему вдруг резко бросилось в глаза растерянно-упертое выражение Володиного лица. Слишком и явно тупоумное. Раньше он такого выражения у брата на лице как-то не замечал. Может быть, просто не обращал внимания?

 

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------

 

ПЕРВАЯ КОДА 6

 

Володя сидел за пустым письменным столом. Ничего не писал. Он вообще редко что-нибудь писал, да и не нужно было ему по — жизни ничего писать, ну а раз не нужно было, то он и не писал. Володя вяло, уныло, угрюмо, угнетенно, подавленно, безнадежно, однозначно, непроходимо и мрачно молчал. Сашке захотелось сказать Володе что-нибудь грубоватое и глуповатое, как это он нередко – часто — постоянно – регулярно – систематически делал прежде, когда еще был живым и совсем молодым. Что-нибудь наглое, пакостное и нахальное, и даже преимущественно, в основном, по – большей части, гадкое, противное, гнусное и мерзкое. Только ничего такого он, Сашка, Володе он не сказал.

Потому что подумал: «Даже ежели я что-то и скажу ему, то едва ли Володя меня услышит. А раз он меня не услышит, то, наверное, и не поймет. Только с леди Сильвией я могу почему-то разговаривать, не произнося ни слова. Даже если я ее не вижу. Даже если она не видит меня. Только ведь  с леди Сильвией мне разговаривать не очень интересно, так было и раньше, пока я еще не умер совсем молодым, но ведь и теперь, после смерти моей, тоже ничего не изменилось. Да, леди Сильвия все также изящна и все также полуодета. Что мне-то от того? Прежде мне тоже никакого толку не было от ее полуодетости. И от ее изящества. Не так уж на самом-то деле она изящна. И не так уж на самом-то деле она полуодета. Надо было мне трахнуть ее, что ли, там, на скамейке возле входа в подъезд. Или в другом каком-нибудь местечке. Да, конечно, надо, надо было».

 

Так подумал Сашка. Лениво подумал, сонно, без малейшего воодушевления, без энтузиазма и  увлеченности. Сейчас – сегодня – нынче — теперь —  в данный момент — в настоящий момент, он и не хотел бы трахнуть — ухнуть  леди Сильвию. Нет, не хотел бы. Как и не хотел он есть, пить и курить. Ничего вот такого он сейчас совсем не хотел. Не хотел и не мог.

Потом же Сашка, который ничего такого вот сейчас совсем и не хотел, и не мог, и который умер в конце мая совсем молодым, решил поглядеть на остальных своих знакомых. Не то, чтобы особенно – страшно — ужасно – бездонно – глубоко —  убийственно – катастрофически – до чрезвычайности — категорически  -  неописуемо – несказанно по ним он соскучился и истосковался, но делать ему все равно нечего было.

Не сразу, вовсе не сразу, ничуть не сразу, решил Сашка, на кого же он хочет посмотреть из своих знакомых. Ну да, на брата Володю он уже посмотрел…На Володю, на Володю, на брата – на брательника — на братана – на братца – на братика – на Володю. На брата своего старшего,  на Володю.

Толку –то! Ничего нового  все равно не увидел.

Ну да, на леди Сильвию уже посмотрел. Или она сама на него посмотрела? Тоже толку никакого. Как была прежде леди Сильвия изящно-полуодетой, то и теперь такой же, полуодето – изящной,  осталась. Нет, ничего интересного.

Можно, конечно, на Прозерпину взглянуть…

Сашке, который умер совсем молодым, в самом деле захотелось реально — доподлинно –  всамделишно — буквально — в натуре — увидеть Прозерпину. Такую стройную.Такую коренастую. Сашка не очень-то уже помнил, чего же больше было в Прозерпине -  стройности или коренастости. Да, как-то уже и не очень он помнил. Только повидать  Прозерпину все равно захотел. Так, хотя бы по-мелочи...

 

Он, Сашка, умер совсем молодым. В конце мая это произошло, весной. Все равно вспоминались ему его любовничанья с Прозерпиной: и на переменках, и во время сбора макулатуры, и в самом начале выпускного бала (который, впрочем, настолько быстро закончился, что показалось даже, будто бы он и вовсе не начинался), и у входа в кинотеатр «Убой», и в такси, когда они ехали в сторону Мертвого озера, чтобы искупаться утром – вечером — ночью  - после дневного ужина. Другие, иные, прочие, всяческие любовничанья тоже вспоминались.Что-то еще вот эдакое, в стержневой основе своей необычайно будоражащее и приятное,  вспоминалось ему. Только вот ежели раньше, во время полобных  воспоминаний у него начиналось сладкое, жесткое, настойчивое, упрямое и беспокойное напряжение где-то внизу живота, то теперь, то сейчас, то нынче, ничего подобного с ним не происходило, и ничего его не будоражило, и ни внизу, и даже и ни вверху живота, ни хрена у него и вовсе не  напрягалось. Поэтому он и не стал смотреть на Прозерпину. Мог бы. Да, конечно, мог бы. Но не стал. Но не захотел.

Потому еще Сашка не захотел увидеть Прозерпину, так как уверен был, так как предполагал, так как думал, так как прикидывал, так как был убежден, что она, Прозерпина,  теперь, после того как он, Сашка, умер совсем молодым, полностью погрязла – увязла —  зависла – растворилась – размылась – разбавилась  многократно в перманентном любовничаньи и в занудном брачевании с прожорливым инженером Пафнутьевым. По-большому счету Сашке-то было все равно, ведь он прежде, до смерти своей, никогда не был сторонником, проповедником, ревнителем и адептом моногамных отношений. Но все-таки, уж тут-то…

Внезапно, неожиданно,  вдруг, ни с того, ни с сего Сашке захотелось немного и местами увидеть юную, незнакомую девушку с длинным и гибким телом, которая однажды частично отдалась ему в грузовом лифте. Потом же подумал, что едва ли девушку узнает. Потому что не видел тогда ее лица. Не смотрел он тогда на ее лицо. Только помнил, что на правой щеке у нее вроде бы были две родинки. Или на левой? Или…Сашка точно не знал, не помнил. Не смотрел он тогда на  щеки девушкины. Не до того ему было. Некогда ему было на ее щеки смотреть. Совсем другими делами он занимался.

Татьяну-Марину, жену Володькину, Сашка тоже не хотел видеть. Молчит, все молчит себе небось. Ну и пусть молчит, ну и пусть,  ему-то, Сашке и прежде дела не было особенного – существенного – принципиального – никакого до ее молчания, а уж теперь-то и вовсе забить, и вовсе наплевать, это уж пусть сам Володя разбирается. Да, пусть уж он сам. Думая так, Сашка распрекрасно знал, что Володе, брату старшему его Володе, разбираться тут как бы и не в чем, и что, он, Володя, все равно не станет, и не сможет ни в чем разобраться, и что от его, володиных желаний, или от его нежеланий володиных, ничего, совсем ничего не зависело в тотальном молчании Татьяны-Марины. Видеть же ее, Татьяну-Марину, жену Володькину,  Сашка все равно не хотел. Нет, не хотел.

Поглядеть на ее отчима-отца? На Петра Семеновича-Сергеевича? В режиме крутейшего, офигительного нон-стопа покачивающего своей кривой, обезображенной головой, у Сашки тоже не было — не возникло — не появилось ни малейшего желания…

 

ПЕРВАЯ КОДА  6a
Дельфия? Медсестра из банка? М-м-м…

Можно, конечно…

Можно как бы…

Можно типа…

Можно в принципе…

Можно в сущности…

Можно, можно.

Но, нет. Нет, нет, нет.

 

ПЕРВАЯ КОДА 7

 

Что, собственно, из того, что когда-то – однажды – случайно – спонтанно — неожиданно для себя самого и  непреднамеренно даже, он, Сашка, зверски, жадно и грубо, и безапелляционно, и самонадеянно, и безостановочно, и тотально, и брутально, и самозабвенно, и отчасти даже и мрачно-страстно, и сочно, и сладко изнасиловал Дельфию после концерта английской группы The Wall в трамвае, да, в трамвае, в забитом  - спящими, пьяными, скучными, измусоленными, растерянными, истертыми, стоптанными, раздробленными, полуживыми пассажирами  трамвае? Но зато после, но зато потом, но зато в дальнейшем, но зато в некотором не очень отдаленном и в не слишком продолжительном будущем, читал он, ей, Дельфии, Дюренматта и Гоголя…

Нет, не Гоголя, а Гинзбурга…

Нет, не Гинзбурга, а Сартра...

Нет, не Сартра, а Джойса…

Нет, не Джойса, а Монтеня…

Нет, не Монтеня, а Расина…

Нет, не Расина, а Шопенгауэра…

Нет, не Шопенгауера, а Платини!

Еще руки целовал сквозь варежки. Зимой. До дому от банка провожал. Грибным пломбиром с мармеладом угощал.

 

Да, провожал. Да, угощал. Да, изнасиловал. Да, читал. Да, было. Да, все это было.

Только видеть Дельфию, только смотреть на Дельфию, только глядеть на Дельфию, только созерцать Дельфию, только таращиться на Дельфию, только пялиться на Дельфию, Сашке не хотелось. Совсем. А ведь он не привык поступать так, как ему не хочется. Никогда так не поступал. Когда живым был. Ну а теперь-то уж…

Что? На Таисью Викторовну посмотреть? Ну да. Ну понятно. Ну ясно. Ну само собой.  Она вроде как бы мать ему. Да, вроде того. Да, типа мать. Да, что-то там такое... Да. Да. Только об этом они давно – если вообще не никогда  — с ней не  разговаривали. Не случайно, не специально, не автоматически, ни с утра, ни днем-вечером, ни под Новый Год. Зачем? Для чего? Ведь у всех, ведь у каждого – своя жизнь. Ну да, она вот мать. Мать вот она. Ну и что? У нее все свое – и то, и се, и болгарские обои, и еще работа где-то там кем-то какая-то. А у Сашки  — тоже свое разное мелкое было. Точно было. Разное было. Пока он не умер совсем молодым. У нее, у ТС, своя жизнь осталась, а у него осталась только своя смерть. Его, персональная, личная, частная смерть. Его, сашкина смерть. Ну да, умер он вроде бы, умер совсем вроде бы молодым. Ну да, умер. Ну и что же из того? Делать что-либо наперекор – вопреки – поперек — вне – извне — за пределами своего желания, Сашка не собирался. Не хотелось ему на Дельфию глядеть. Так он и не глядел. И на Таисью Викторовну не хотелось глядеть, так он тоже не глядел. И на коврового владельца Ромку тоже глядеть Сашке не хотелось, так он и на него не глядел. Ни на кого он не глядел — не смотрел — не поглядывал — не посматривал.

Никого больше видеть ему не хотелось!

 

-------------------------------------------------------------------------------------------------------

 

ВТОРАЯ КОДА 1

— Нет, ты не прав, — услышал Сашка голос леди Сильвии,  — надо смотреть. Пока можешь.

— Пока могу? Ежели захочу, то, значит, и могу!  — недовольно, раздраженно, немного даже злобно-грубовато ответил Сашка.

— Но так не всегда будет,  — сказала леди Сильвия.

— Не всегда?

— Совсем не всегда,  — повторила леди Сильвия.

— Отчего же не всегда?

— Ну, я не знаю отчего,  — улыбаясь, ответила Сашке леди Сильвия.  — Просто потом ты уйдешь дальше. Наверное, уйдешь. Наверх. Или вниз. Или еще куда-то. Все уходят куда-то. А оттуда уже ничего ты не увидишь. Даже если захочешь.

— А ты? Ты тоже уйдешь?

— Да, и я уйду. Скоро уйду.

— А я? Когда я уйду?

— А ты потом, позже. Все уходят.

— Куда же все уходят? Зачем?

— В Страну Грез. В город Бейстегуи.

 

Леди Сильвия находилась рядом с Сашкой. Она не то, чтобы стояла рядом, но и не висела, и не сидела, и не лежала рядом с ним. Она просто была. Сашка немного удивился. Он не понимал каким образом и где именно, и где конкретно, и как именно конкретно она находится рядом. Рядом с ним. Леди Сильвия была сейчас какой-то другой, по-прежнему и изящной, и полуодетой, но все равно другой, безусловно – точно — самоочевидно – реально другой. Только

Сашка едва ли смог бы объяснить, — если бы, разумеется, его кто-нибудь спросил, в чем же, собственно, проявляется эта ее  «другость». Но Сашку никто при «другость» ледисильвиевскую не спрашивал, и, скорее всего, и не собирался спрашивать. Похоже, что никого нисколько не интересовала ее «другость», а быть может быть,  эту «другость»  никто, кроме него, кроме Сашки, и не видел – и не замечал – и не фиксировал – и не просекал – и не обращал на нее никакого и ни малейшего внимания.

Мимо Сашки и мимо леди Сильвии, скорее уж изящной, чем полуодетой; а быть может, впрочем, в большей степени полуодетой, нежели изящной, проходили, пролетали, проползали, перекатывались, пролезали, пропихивались, — и не только мимо, но сверху, снизу, сбоку, и сквозь них, какие — то люди, их много было, очень много, бездонно много, бесконечно много, и они все куда-то шли, ползли, стремились, направлялись. Куда-то им нужно было. Какая-то вроде бы цель у них была.

— Куда-то это все они идут? – спросил Сашка у леди Сильвии. – Зачем? Для чего? В Страну Грез? В Бейстегуи?

 

ВТОРАЯ КОДА 2

 

Леди Сильвия молчала. Леди Сильвия долго молчала. Потом сказала, что все эти люди идут либо заниматься любовью, либо умирать. Ну а кое-кто идет на концерт, слушать музыкальную группу N. Вроде бы Сашка слышал где-то и когда-то название этой команды. Но что из того? Ведь он музыку не любил, и поэтому не знал, и не помнил никаких названий. Где-то там, немного поодаль от Сашки и леди Сильвии, находились музыканты, в самом деле что-то играли они, и это, похоже кому-то было интересно, и многие из тех, кто шел сверху, снизу, сбоку, над ними, сквозь них, смотрели туда, где что-то играл  некий ансамбль N. Смотрели и слушали. Сашка даже удивился. Он не понимал, он никак не мог понять, что же так сильно привлекло внимание этих людей. Он не еще не знал, как можно отличить тех, кто идет заниматься любовью, от  тех, кто идет умирать. Или от тех, кто идет на концерт. Ничем, с точки зрения Сашки,  друг от друга они не отличались. Леди Сильвия продолжала еще что-то говорить и улыбалась. Можно было подумать, будто бы она  говорила какие-нибудь ужасно веселые или смешные вещи.

Тем не менее, Сашка вновь захотел еще о чем-то спросить леди Сильвию. Да, точно. Да, что-то еще Сашка собирался выяснить. Да, Сашка намеревался, и даже как бы планировал что-то там еше уточнить. Но ничего так и не спросил. Не уточнил. Может быть, не хотел? Нет, хотел вроде бы, вроде бы точно хотел. Да, конечно, сначала Сашка хотел; конечно, хотел, бесспорно – безусловно – само собой – непреложно – само собой — разумеется — о чем-то,  - о многом спросить он леди Сильвию хотел. О том, как отличить тех, кто идет заниматься любовью, от  тех, кто идет умирать, и про ансамбль, руководитель которого считал, что его группа похожа на большое красивое животное,  и про Страну Грез, и про город Бейстегуи; захотелось ему выяснить, где же находятся этот город и эта страна, и какого черта он там забыл, в этой стране, и в городе этом, и еще, и еще, и еще о чем-то хотел он спросить, но потом ему стало эдак привычно все равно, так же точно как и прежде, как и до того, как умер он весной, в конце мая совсем молодым.

 

Нет, не стал Сашка у леди Сильвии ни о чем спрашивать. Ни про Страну Грез, ни про город Бейстегуи, ни о тех, кто шел в разные стороны с разными намерениями, и даже не про музыкантов, считавших, что будто бы вместе они в на самом деле напоминают большое и красивое животное, и которые продолжали что-то там играть для кого-то. Многие смотрели на животное, и слушали его, и считали, что здорово оно, это животное, играет. Может быть, но Сашка плохо разбирался в музыке, он не очень уж любил музыку. Только было немного непонятно ему, для кого же играют те, которые считают себя похожими на красивое и большое животное? Для тех, кто прихрамывая, шагал заниматься любовью или для тех, кто бодро шел умирать?

Ничего, совсем ничего Сашка у леди Сильвии не спросил. Даже уже и не собирался.

Не нужно ему это было. Забить. Все равно Сашке стало. Наплевать. Насрать.

Кто хочет, тот пусть умирать идет. А другие, ежели им охота,  пусть тащатся любовью заниматься. Ну а животных, пусть даже и больших, и красивых, он, Сашка, который умер совсем молодым, никогда особенно не любил.

Все равно. Забить. Все равно. Насрать. Наплевать.

— Она, наверное, и сама-то толком ничего не знает,  — подумал мертвый Сашка, — эта улыбающаяся, молчаливо говорящая, изящная и полуодетая леди Сильвия.

На которую он почти что лег, когда она сама уже лежала на шаткой дореволюционной скамейке фиолотово-утробного цвета возле входа в его вечно загаженный подъезд,

 

 

ЛИЦА 1

 

У большинства людей лица непроснувшиеся. Дремлющие, зевающие, тонущие, утонувшие в собственной зевоте.

Или просыпающиеся. Но еще непроснувшиеся.

Или засыпающие. Но не суждено им проснуться.

Или не нужно им этого. Потому что и так им хорошо.

Потому что, не хотят, не хотят они просыпаться.  Не хотят, не могут и не умеют.

Кривые, сбитые, отечные, помятые лица.

Таких большинство. Может быть, это только кажется?

Все равно ведь, все равно, миллиард миллионов раз все равно, большинство лиц какие-то не такие, -  они заторможенные, они заглушенные,  они загруженные, перекошенные, погашенные,  искривившиеся, сшибленные, искривленные, задавленные они тяжестью обычных, обыденных, рядовых, каждодневных, никому не нужных, важных, важнейших, идиотических, отвратительных, унылых, вялых, тоскливых, первостепенных, мнимых, несуществующих дел, дел — нелепостей. Спят они, эти лица, спят.

 

ЛИЦА 2

 

Один музыкант роковый даже песню про такие лица написал, в которой – в песне той, в песне в этой, в песне старой, в песне старинной, в песне дореволюционной, — такие строчки были: «Наши лица умерли, важное событие». Справедливости для следует  — нужно — нельзя не отметить — логично заметить, что сама по себе эта песня была совсем – вовсе – ничуть — не то, чтобы ах или супер; так себе, песня как песня, не песеннее других песен — прочих песен – остальных песен — иных песен, но  эти слова, эти строчки, эти бесхитростные  конгломераты гласных и согласных, запятых, и прочих знаков препинаков, стоили  многого.

Да, вот так вот получилось, вот так вот сложилось.

Вот так вот бывает, иногда так бывает, пусть и нечасто, но все же бывает.

 

 

ЛИЦА 3

 

Лица, лица, лица, лица – и разные, и одинаковые, и похожие, и непохожие.

Лица умирающие. Лица мертвые.Лица спящие. Лица кривые. Лица сбитые, отечные и помятые.

Да, конечно, — да, бесспорно, – да, точно, – да, безусловно, – да, естественно, — да, само собой, -  да, да, да; лица  -  они вот такие, они всегда такие, и все они разные, и все они  в чем-то одинаковые.

И не похожие друг на друга, и похожие.

Сашка, который умер совсем молодым, был лицом своим и похож немножко, и все же ничуть  не похож на брата своего старшего, на Володю

Или на генерала «Твою Мать».

Или на мало, на почти даже никак нереализованного в бытийном полотне своем, покойного дознавателя Якобсена.

Или на коврового Ромку.

Или на Петра Семеновича-Сергеевича.

И на медсестру Дельфию уж точно не был Сашка похож. Не был, не был на  элегантную и крупную, на одутловато-изящную Дельфию похож Сашка, который умер совсем молодым.

Тот, который однажды сладко, грубо и сочно, и жадно, и грубо изнасиловал ее, Дельфию, на задней площадке трамвая.

Донельзя – до отвала — до крышки — до предела – до одури забитого трамвая .

А сие в час пик приключилось, — произошло, — вышло, — место имело, – когда многие people либо на работу ползли, либо отползали с работы.

Только следует – только нелишне – только полезно – только недурственно – только уместно ввиду иметь, что потом, позже, после трамвайного соития, – после изнасилования трамвайного, — после грубых и зверских фрикций на полу трамвайном, – после интротранспортного насилия над Дельфией, Сашка, который потом умер совсем молодым, читал ей либо по телефону, либо воочию, в изустном контакте, Ауэрбаха, Горвела, Дюма, Ибсена, Джойса, Кафку, Дюренматта, Р.Ф. Шентера, и целовал руки сквозь варежки, и чем-то там таким вкусным однажды — как-то – пару — тройку раз -  даже угощал.

Да, все так, все в полный самый рост так, только все же не был Сашка и на Дельфию похож, -   с ее строгой, суховатой, приветливо неопределенной,  казенно-светской улыбкой медицинского работника среднего звена, и с узким, тесным, скучным, немного стерильным лбом, и с зоркими, почти птичьими, с внимательными и с бесцветными глазами.

И в фас, и в профиль, и как угодно, и ничем, и никак не походил он на медсестру из банка.

 

 

ЛИЦА 4

 

Еще у него, у Сашки – вот немаловажное, значительное, важнейшее, принциальное, квазисущественнейшее обстоятельство, -  всегда была плохо выбрита левая щека. Правая –то щека у Сашки еще туда – сюда была выбрита, умело и мастерски выскоблена  чугунной витебской бритвою -  нормально, классно, недурственно, качественно, почти ништяк, суперски, круто, а  вот левая – плохо, скверно, отвратительно, мерзостно, гадостно, рвотно, и вечно на ней, на щеке на левой, торчали в разные стороны штук пять-семь рыжеватых волосков.

Да, именно рыжих! – хотя Сашка, который умер совсем молодым, был, скорее, светлым, блондинистым шатеном, а уж ни капельки не рыжим. Нос же у Сашки отличался  необычной кривоватой прямизной, причем чуть-чуть в левую сторону и вверх. Тогда как у Володи, у брата Сашкиного, нос был  круглым,  вдавленным, коротким, будто бы немного обрубленным топором — шашкой – кинжалом — саблей – мечом жестокосердной Мойры, и придавившим еще был володин нос его же собственные короткие, густые и мятые усы. Володя и Сашка вообще-то мало походили друг на друга. Да, мало. Да, совсем немного. Так, посмотришь как-нибудь на них, на Сашку с Володей со стороны, случайно как бы вроде, так и не скажешь никогда и ни за что, будто бы они братья, нет, скорее уж покажется, что вовсе-то они даже и не братья никакие.У Володи, например, наблюдались иногда в лицевой части,  в верхне-средней, и таинственная полузагадочность, и  загадочная псевдотаинственность, и скрытная значительность, и тайная  незначительная скрытность, и даже очевидная интеллектуальная расплывчатость – или некоторая морально — этическая размытость, и жесткая самоубежденность неизвестно в чем или определенная расплывчатая определенность острых и частично — фрагментарных – обрывочных  - рваных — эпизодических, немного притупленно — изысканных чувствований, которая возникала – эта самая определенная неопределенность! —  где-то в недрах кожных складок и усыпанных, бархатной, жемчужной перхотью, массивных бровей, и из-за этого всего казалось порой, будто бы он, Володя, предпочитает мрачные, таинственно — магические и медитативно — мистические жизненные вибрации, и при этом даже еще далеко и ох, ох, ох как не чужд, изощренным и витиеватым, и извилистым, и  духовным поискам в сфере поэтической.

Сашка же, напротив, имел лицо в большей степени открытое, почти приветливое, незлобивое, добродушное, веселое, беззаботно пустое, и вот в этой-то продувной открытости несложно было  уловить — различить – заметить классические проявления национального пофигизма.

У Сашки как и у Володи, тоже имелись усы,  усы тонкие и тощие, казалось даже иногда, будто бы у него под носом прилипла к лицу серая, грязная бумажка. Еще из-за этих тощих усов чудилось зачастую, будто бы Сашка немножко зловеще улыбается.

Не всем женщинам это нравилось. И не всем мужчинам тоже.

 

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

ЛИЦА 5

 

Да, конечно, -  да, напрочь,  — да, само собой,  — да, явно и да, ясно -понятно, что никак  Сашка не походил и на бодро — улыбчивого, и, однако еще и на строгого, сосредоточенного непонятно на чем, и постоянно подозрительно помаргивающего крошечными черными глазками – как сторожевой пес, который вдруг позабыл, что надобно ему охранять,  Петра Семеновича-Сергеевича,  почти начисто облысевшего, уже давным — давно, триста – двести семьдесят — двести пятьдесят –двести сорок восемь – сто двадцать пять – девяносто – тридцать пять –семьдесят шесть — девять лет тому назад.

Не очень уж был Сашка, который умер совсем молодым, похожим и на Таисью Викторовну. Последнее могло бы даже показаться кому-то странным, ибо имелось все же немало зыбких оснований считать Тасю, истовую поклонницу-любительницу болгарской обойной продукции, матерью Сашкиной; тем не менее,  людям, коим довелось когда-либо вблизи увидать Таисью Викторовну, сразу же бросались в глаза ее розовые, багровые, алые, сочные, плотные, влажные, крепкие, жирные, мясистые, трепетные, алчные, сжатые, ненасытные, дрожащие, вибрирующие губы, жадные и изящные, нежные и хищные, пухлые и рельефные, тогда как Сашка со своими кривыми, жесткими  губами (нижняя – узкая и верхняя – широкая) — и с грязно-серой  бумажкой усов, на Таисью Викторовну не очень-то был похож.

А вот у Татьяны – Марины, у молчальницы, у жены Володькиной, брата Сашки, умершего совсем молодым, вообще почти и не имелось особенных примет внешних, глаза у нее, правда, были темно-карие, приветственно и иногда ярко — глуповато звонкие, только слишком  уж сморщенные, сдавленные, стиснутые и полузакрытые, будто бы она хотела, и будто бы пыталась она  постоянно проснуться, но плохо – скверно – дурно – неудачно –худо- нескладно у нее это получалось. С трудом, тяжело, хило, никак почти и не получалось. Тут только добавить можно, в связи с Татьяной- Мариной — молчаливицей,  что поскольку вообще у большинства людей лица априори и непроснувшиеся, и кривые, и покосившиеся, и измятые, и сбитые, и отечные, и помятые, и распухшие, и усохшие, то Татьянин-Маринин face являлся чем-то вроде эдакого псевдо — лже  суперсимвола многих-многих женских лиц человеческих.

При этом волосы у нее, у Татьяны-Марины, у жены Володиной, брата того самого Сашки,  который…Так вот, да, —  точно, странно, забавно  — волосы у Татьяны-Марины цвет имели и золотистый, и в темно -  каштановый, то есть, в разное время суток то один цвет преобладал, то другой, то золотистого больше было, то темного и каштанового. Какого же цвета было больше, какого меньше – никто разобраться не мог. Ну и Володя в том числе. Еще иногда он не мог разобраться, круглое лицо у Татьяны-Марины или овальное, квадратное или треугольное, пирамидальное или втянутое,  впалое или одновременно и в правую и в левую сторону вытянутое.

 

 

ЛИЦА 6

 

Но вас интересует,  наверное, -  очевидно, – вероятно, –  похоже, — возможно, — может быть, – может статься, — видимо, в какой мере «непроснувшность» того или иного лица является адекватной кривизне, сбитости, отечности и помятости? Да  в самой наипрямой, в наипрямейшей самой мере! Поелику – поскольку — потому что — оттого что — вследствии того, что -  в результате того как, «непроснувшность» в единый смысловой узелок завязана с той же отечностью. И с кривизной. И даже со сбитостью. Ведь лицо проснувшееся не может  — или, по-меньшей мере, не должно быть отечным.

Не так ли? Не правда ли? С чего же, собственно говоря, ему, полноценно и самодостаточно проснувшемуся лицу, нужно отекать?

Нет, не с чего ему отекать, если оно в самом деле проснулось полноценно. Кривым -то оно, конечно, еще может быть, хотя кривизна может разный иметь генезис.

Да, самый разный. Да, самый неоднозначный. Но вот зато и сбитость, и помятость, и измятость лица, впрямую указывают на то, что нет, нет не проснулось, ни фига не проснулось еще это лицо, что кажется, что только мерещится ему, лицу этому, будто бы проснулось оно! Разве нет? Возможно ли вообще представить, дабы проснувшееся, энергичное, свежее и бодрое лицо было измятым, искривившимся или сбитым?

 

 

ЛИЦА 7

 

Подводя  незначительную – небольшую – маленькую – не толстую  - и не жирную, и даже почти что итоговую финальную черточку под размышлениями о лицах человечьих, погружаемся мы,  проседаем, проваливаемся  -  с хлипом, с грохотом, со скрипом, с треском и даже с чавканьем некоторым  в итоговый вывод: большинство лиц почти извечно пребывают в непроснувшемся состоянии. И поэтому  лица и у Володи, и у Татьяны-Марины-молчальницы, и у Дельфии, и у Петра Семеновича-Сергеевича, и у экстра-генерала «Твою Мать», и у покойного дознавателя Якобсена, и у Романа коврового, и даже у Сашки, являлись непроснувшимися.

Вполне вероятно, что если бы Сашка не умер весной, в конце мая, то он бы мог внести в эти рассуждения некоторые частные  коррективы: ему было бы, наверное, – вероятно – возможно, — очевидно, не так уж сложно прокомментировать, в какой же такой степени лица у леди Сильвии или у Прозерпины являлись непроснувшимися?

Быть может, вопрос о лице леди Сильвии, изящной и полуодетой, умеющей во время разговоров обходиться без слов, и в какой-то немалой очень даже мере безвозвратно сдвинутой — повернутой на Стране Грез и на городе Бейстегуи, мог бы даже у светлого полушатена Сашки, с его плохо выбритой левой щекой, и с рыжими волосками на левой же щеке, и с иногда дерущимися между собой половинками лица, и с носом, отличавшимся кривоватой прямизной, вызвать некоторые мозговые  затруднения.

Зато про Прозерпину он безусловно смог бы что-либо внятное рассказать. Наверняка.

Ведь Сашка, который умер совсем молодым, время от времени любовничал с Прозерпиной. Со сладких и глупых школьных лет это у них повелось. Поэтому уж он-то, с одной стороны, точно мог сказать, имелись ли у нее на лице ощутимые, буквальные, очевидные,  заметные проявления помятости, отечности, сбитости и кривизны.

Только едва ли и вряд ли у тото же Сашки, со стороны nomber two, у полноправного и законного обладателя непроснувшегося лица, были  реальные навыки оценивать другие – чужие –иные — прочие лица  по наличию указанных выше признаков энд критериев.

А если все-таки и были, и наличествовали они у него, такие навыки, или ежели Прозерпина Дедикова имела на лице своем эти воистину универсальные признаки-критерии, то ведь запросто могли они не присутствовать в своем корневом,  классическом, правильном, строгом, типовом, стандартном, массово-традиционном варианте. Ведь категории помятости, отечности, сбитости и кривизны, ни в коем случае не следует понимать – осмысливать — трактовать буквально и однозначно. Совсем это ни к чему. Совсем это сквозь варежки.

 

 

 

ГОЛУБЬ КРАУ

 

Однажды Володя, брат Сашки, который умер совсем молодым, поехал, якобы по неким делам,  в большой северный город. Неких дел у него было не слишком много. Проходя бесцельно по Моховой, Володя решил выпить кофе. Он много и часто пил кофе, хотя и не любил его.

«В жизни часто приходится делать то, что не любишь», — думал Володя, прихлебывая горячий кофе маленькими быстрыми обжигающими глотками.

За столиком напротив сидели студенты, они спорили, громко смеялись и тоже что-то пили. То, что они пили, не было похоже — не напоминало — не походило на кофе. Неожиданно раздался странный треск, будто бы наверху ломалась крыша. Треск нарастал и усиливался. Володя еще  раз зачем-то взял кофе.

— Это Голубь Крау прилетел, – сказал сидевший рядом с ним угрюмый мужчина средних лет с неявным выражением лица, – опять он наверху, на крыше резвится.

Мужчина пил пиво, а Володя, брат того самого Сашки, кофе.

— Чего же он хочет?

— Этого никто не знает, –  последовал большой глоток, потом делатель глотка поморщился.

Похоже, он не очень любил пиво, хотя и пил его. Вот и ему приходилось делать то, что он не любил. Треск наверху продолжался. Студенты независимо смеялись и спорили о музыке Кнайфеля. Мужчина морщился и пил пиво.

— Говорят, что Голубь Крау в прошлой своей жизни жил именно в этом доме. Или в соседнем. — неприятным, скрипучим, сдавленным голосом сказал угрюмый мужчина с неявным выражением лица своего.

— Чего же он хочет? – вновь спросил Володя.

— Неизвестно. Похоже, он раньше в самом деле где-то здесь жил. Но с крышей ему все равно не удастся справиться.

Володя не понимал, как, зачем и для чего Голубь Крау хочет справиться с крышей, но не стал спрашивать об этом угрюмого нелюбителя пива. Кофе он больше не хотел. Вскоре треск наверху прекратился. Студенты продолжали спорить и громко смеяться. Володя вышел из кафе и взглянул наверх. На крыше никого не было, даже воробьев.

— Наверное, здоровенный он. Жаль, что я его не видел, — безразлично подумал Володя. — Вот и Сашка его никогда не видал. Но ежели я еще смогу может быть случайно, когда-нибудь – где- нибудь —  зачем-нибудь увидеть его, то Сашка уж точно никогда не сможет. Потому что умер Сашка. Умер весной совсем молодым.

Вскоре, когда Вололя свернул на улицу Белинского и прошел мимо громогласно рыдающей  блондинки в староанглийских очках, случайно застрявшей в водосточной трубе, он уже почти забыл о Голубе Крау, которого никогда не видал. А Голубь Крау, размахивая гигантскими крыльями своими, летел над Невой, в сторону финской границы. Он не очень любил летать в этом направлении, и клевать крыши на Моховой ему было неинтересно, однако всем живым существам приходится иногда делать то, что им не нравится. В том числе и Голубю Крау. (963)

  Общие записи   первый отдел

Премия имени Юрия Казакова, учрежденная журналом “Новый мир” и Благотворительным ...

«Каждый возьмет свое»

марта 9, 2012   Работы автора   Панфилов

         

Тексты песен зарегистрированы в Инрао

Авторские права находятся под охраной

      крысолов

      бессоница

      бегущая по волнам

      незажженная свеча

      суббота есть суббота

      мотив дождя и джаза

      хочешь?

      зеленоглазое такси

      я больше не хочу

      воздушный шар

      отставной майор

      лишь закрыв глаза

      горбун

  (1068)

Аватар (admin)

  admin

888

марта 9, 2012   Работы автора   admin

      Олег Кваша -Суббота есть суббота
(835)

Аватар (admin)

  admin

ЛЕНИНГРАД 1931 ГОД

марта 8, 2012   Работы автора   admin

(875)

песня

марта 5, 2012   Работы автора   первый отдел

      Песня - mp3_portasound.ru
(939)

лена

марта 5, 2012   Работы автора   первый отдел

      Лена Ленина и Олег Попков - Снежинки-Валентинки (сл.и муз.О.Попков
(800)

«музыка»

марта 5, 2012   Работы автора   первый отдел

aplause10
aplause11 (700)